Глава 13
Никто не знал, по каким делам ездил в волость Филипп Кузьмич Валежников. Вернувшись домой, он долго совещался с Колчиным и со своим работником. После того к работнику Валежникова приходили два раза работники Гукова и Оводова. Оба раза прятались на задворках и в бане и тоже подолгу о чем-то толковали.
Среди недели Арина Лукинишна нагребла из ларя в мешок с полпуда муки, принесла в кухню и послала Маринку за женой Афони -- Оленой. Пришла Олена к старостихе. Поздоровалась и притулилась к косяку двери.
-- А-а, Оленушка... -- ласково обратилась к ней Арина Лукинишна. -- Здравствуй, бабонька... Проходи, садись...
-- Спаси господь, -- ответила Олена. -- Постою...
-- Чего стоять-то? Садись, -- настойчиво и приветливо пригласила Арина Лукинишна.
Но Олена осталась у косяка и повторяла:
-- Ничего... пастою...
-- Что это, Оленушка, сказывают на деревне? -- спросила Арина Лукинишна. -- Неуж правда, что твой Афоня последний хлеб в разверстку забрал?
У Олены губы задергались.
-- И не говори, Арина Лукинишна... чуть не под метелку.
-- Охо-хо, Оленушка, -- сокрушенно проговорила Арина Лукинишна. -- Не в укор большевикам будь сказано... Сама ты посуди, как жить-то будешь с ребятами?
Олена глотнула слезы и чуть слышно прошептала:
-- Господь знает, как и жить-то... Ума не приложу, Арина Лукинишна.
Старостиха посмотрела на слезы, покатившиеся по сухому и желтому лицу Олены. Помолчала. Потом пошла в куть. Взяла мешок с мукой и, подавая его Олене, сказала:
-- Не горюнься... Господь не оставит... и добрые люди не забудут... На-ка вот... ребятенкам... С полпуда тут.
Заливаясь слезами, Олена повалилась в ноги Арине Лукинишне.
-- Будет, не горюнься. Подымись... А мешочек-то принеси...
-- Спаси тебя пресвятая богородица, -- прошептала Олена, утирая подолом слезы. -- Ужо принесу мешок-то... Знаю, что он теперь стоит...
-- И не говори, бабонька, -- покачала головой Арина Лукинишна. -- Денег стоит. Ваши-то насулили всяких товаров. А все нет ничего. Больше половины деревни ходит в мешках.
Олена молча сморкалась в подол. Замолчала и Арина Лукинишна.
Оправившись от слез, Олена спросила:
-- Сказывают, Филипп Кузьмич в волости был.
-- Был, -- ответила Арина Лукинишна.
-- Что слышно там? В городе-то как?
Арина Лукинишна сторожко посмотрела на открытое окно и дверь и полушепотом ответила:
-- Только не болтай никому, Оленушка... Поляки, говорят, Москву взяли. А к нам японцы с большим войском идут... По деревням слух идет: антихрист пришел на землю, скоро страшный суд будет... Ох, и времена, господи, настали.
Посерело желтое лицо Олены. Всплеснула она руками.
-- Неуж правда, Арина Лукинишна?
-- С места не сойти! -- побожилась Арина Лукинишна.
Схватила Олена мешок с мукой. Еще раз бухнулась вместе с мешком в ноги благодетельнице. И побежала домой.
В этот день Арина Лукинишна встретила на речке еще двух баб и им по секрету рассказала о взятии Москвы поляками, о приближении японцев и о пришествии антихриста.
А Оводиха рассказала о том же Домне -- жене Панфила Комарова. Сам Панфил был в этот день на смолокурне. Перепуганная Домна прибежала домой, упала на кровать и ревела до ужина. Накормив ребят, кинулась она к Акуле -- жене кузнеца. Заперлись они в избе. Домна рассказала Акуле:
-- Слышь, кума... на деревне-то что говорят... Будто поляки Москву взяли... а японцы с войной подходят к нам... Будто страшный суд скоро будет.
Акуля и сама кое-что уже слыхала. Махнула рукой и с отчаянием заговорила:
-- Ох, да хоть бы один конец какой пришел! Измаялась я с холерой косорылой...
-- А вдруг, кума, погибнут мужики-то наши? -- испуганно прошептала Домна. -- Куда мы тогда с ребятами.
-- Поди, не все погибнут... Может, для ребят-то и пронесет господь-батюшка. -- Акуля опять махнула рукой: -- А мне хоть какой конец... все едино... опостылел косорылый черт! Ребят вот жалко... а то давно бы в омут головой...
-- Поговорить бы, что ли, кума... с мужиками-то? -- спросила Домна.
Акуля скривила лицо.
-- Что толку-то? Опять ведь из города Капустин с отрядом идет. Сказывают бабы, теперь скот будут отбирать... и птицу... начисто!
-- Да неуж, кума?
Акуля перекрестилась:
-- Вот... припомни мое слово, кума... Порешат нас большевики...
-- Что же делать-то, кума?
-- Молчать надо... Может, все к лучшему обвернется... -- сказала Акуля, а на прощание присоветовала: -- Другим бабам скажи, кума, пусть язык-то прикусят... Панфилу тоже ничего не сказывай.
-- Ладно, -- пообещала Домна, выходя из избы и все еще заливаясь слезами.
Оводиха корила на речке Марью Ширяеву и Анфису Арбузиху:
-- Карать скоро начнет господь-батюшка деревню-то... А все из-за кого? Из-за ваших... из-за камунистов.
От стыда и злобы Марья сердито хлестала вальком мокрые рубахи, разостланные на мостках. С трудом выговаривала слова:
-- Опостылел мне щенок-то мой... День и ночь молюсь... проклинаю!.. Да, видно, прогневала я господа...
Оводиха ворчала, обращаясь к Анфисе:
-- Ну, Марьин-то -- молодой... щенок и есть... Ты-то что смотрела за своим?
И у Анфисы пылало лицо от стыда. Глотая слезы, она цедила слова:
-- Говорила я... Да разве он послушает?
Марья бросила полоскать рубахи и спросила Оводиху:
-- Не слыхала, Фекла Митревна, скоро начнется-то?
Оводиха посмотрела из-под руки на небо, перекрестилась и сурово ответила:
-- Скоро... ох, скоро, бабы...
-- С чего начнется-то?
-- Камунистов начнет карать господь-батюшка, -- пророчески проговорила Оводиха. -- После за других партизан возьмется... Может, и до нас дойдет... Прости, Христос, и помилуй, -- истово перекрестилась Оводиха, закатывая к небу глаза.
Охваченные смертельным страхом, Марья и Анфиса тоже крестились и шептали молитвы...
Бегали в эти дни бабы из дома в дом. Перешептывались:
-- Слыхала, девка?.. Сказывают, война идет...
-- И-и-и, касатка... страшно подумать!..
-- Говорят, светопреставленье будет...
-- Что ты?!
-- Истинный господь!..
-- Скоро?
-- Как бы на той неделе не началось...