Глава 18
Вторую зиму провели в глухом монастырском скиту, почти у самых белков, где, кроме горных орлов да монахов, никто не живал, и куда, кроме кержаков да калмыков, никто не заглядывал.
Стоял тот скит на широкой горной лысине и окружен был высокими и серыми скалами да восьмиугольным забором из толстых досок.
А жили в том скиту длиннобородые староверческие монахи из секты спасельников, не признававшие совместного сожительства мужчин и женщин. Ходили спасельники в белых холстах. Занимались хлебопашеством и рыболовством. Разводили пчел.
Ширяевых охотно в монастыре приняли.
Петровна за стряпку жила, а Степан по двору работал.
Между делами на дворе и в кельях, пока баба богомольными делами занималась, Степан присматривался к иноческой жизни и видел, что спасельники нисколько не лучше православных монахов.
По большим праздникам и в воскресные дни всю зиму к монастырю тянулись конные вьюки с богомольцами да с богатыми подарками: везли богомольцы холсты и сукна домотканые, лен и хлеб, скотину откормленную и мед сотовый. Всю зиму иноки варили брагу медовую, пекли пироги рыбные, молились и пировали. Ночами темными прятались с молодыми богомолками по кельям уединенным да по сеновалам укромным.
Но Петровна ничего дурного не примечала. Днем, в работе, некогда было много думать о грехах своих, о скитской жизни и о боге. Вечерами же, после работы, уходила она за скитские огороды, взбиралась на небольшую и голую сопку, садилась на самый обрыв ее и смотрела на зияющие под ногами черные пропасти, из которых на востоке и на западе вылезали серые скалы.
Смотрела на бесконечные горные гряды, громоздящиеся вдалеке одна на другой, будто затянутые внизу густой фиолетовой кисеей, на беспредельный и темно-синий небосвод, раскинувшийся над головой и усыпанный трепещущими звездами. И думала. Мысли, смешанные со страхом и радостью, уносились туда: к многокрасочным и дивным черным нагромождениям и к многозвездным небесным просторам, в которые упирались белые престолы горных вершин.
Хорошо было в душе у Петровны. Оправдались ее надежды. Казалось ей, что нашла она праведных людей. Значит, есть бог. Он там, в белых горных обителях. Оттуда смотрит он на деяния мира и слышит беззвучные молитвы Петровны, перебирающей окоченевшими пальцами лестовку {Лестовка - кожаный ремешок с переборками, по которым раскольники отсчитывают молитвы.}. Радостно взволнованная и успокоенная спускалась она к скитским дворам, боясь расплескать по дороге душевный покой, навеянный думами о боге, о мире. Творила на кухне последнюю молитву на ночь и залезала на полати спать.
Степан управлялся со своими дворовыми работами поздно и приходил на кухню последним. С приближением весны стал он суров и раздражителен. Часто ворчал, жалуясь на непосильный труд, в который запрягли его из-за куска хлеба спасельники.
Петровна молчала. Не хотелось ей расставаться со святыми местами.
Однажды пришел Степан с работы злой. Пожевал черного хлеба и полез на полати спать. Укладываясь, ругался:
-- Богоугодники, язви их в душу, в сердце... Мы чертомелим на них... горбы гнем... а они гулеванят да блудят...
Петровна испуганно перекрестилась по-кержацки, двумя перстами, и зашептала:
-- Что ты, Степа?! Христос с тобой!.. Чего ты городишь опять.
-- Не горожу, правду говорю, -- угрюмо ответил Степан. -- Прошлой ночью этот старец-то рыжий... борода начесанная... поймал в притонах бабу... гостью из Волчихи... Ну, и... сама не маленькая, понимаешь...
Испуганными глазами посмотрела Петровна в темноте на мужа и растерянно зашептала:
-- Неужели правда, Степа?.. Может быть, показалось тебе? Может быть, это нечистый дух искушает тебя?
Степан засмеялся:
-- Как же!.. Потащит тебе нечистый дух бабу на сеновал... Нужна она ему!.. Вчера за день-то ведра три браги в трапезной вылакали... Вот и бесятся... Жеребцы стоялые, язви их... а не угодники...
Петровна крестилась и про себя повторяла молитвы. Знала, что муж не соврет. А сама себя убеждала:
"Может быть, не так это... Может быть, показалось Степе... Искушение это ему... Испытание от господа бога..."
После говенья на страстной неделе гости-богомольцы разъехались по своим деревням, и монастырь сразу опустел. На пасхе иноки и старцы отправляли короткие службы и всю неделю пили. А на Фоминой неделе наступило затишье. Иноки и старцы-начетчики наверстывали бессонные ночи, проведенные в беседах с богомольцами, и спали теперь целыми днями. Послушники и трудники лениво бродили по огородам и по монастырским угодьям, готовились к весенним работам. Бродил между ними и Степан. Только Петровне да другим двум бабам-стряпухам не было роздыха на монастырской кухне.
Примечали работу Петровны иноки и старцы, примечали ее усердие богомольное и давно уже уговаривали ее остаться в этом монастырском скиту навсегда.
Но колебалась Петровна. Стала наконец и она присматриваться к скитской жизни, и опять полезли в голову сомнения греховные. Опять стало казаться, что и здесь не замолить ей своих грехов. А тут прибавилась еще забота: забеременела Петровна вторым ребенком. Надо было думать о жизни с двумя детьми.
Среди недели позвал Петровну к себе в келью бревенчатую старец рыжий, который главным уставщиком почитался.
Когда она вошла, старец перекрестил ее и дал руку поцеловать; потом усадил около себя на широкой лавке под медными образками и ласково спросил:
-- Ну как, Настенька... Не надумала совсем остаться в божьей обители?
Петровна опустила глаза и, перебирая пальцами концы теплой шали, тихо ответила:
-- Не знаю, батюшка Сидор Ефимыч... Не думала еще...
-- Зря, зря, Настенька, -- ласково потрепал ее старец по спине рукой. -- Знаю... слыхал... деньжонки имеете? К греховной жизни нечистый тянет...
Положил на ее плечо горячую и тяжелую руку свою и вдруг изменился весь: глаза заблестели холодным и серым стеклом, заговорил голосом сердитым и надсадным:
-- Соблазн и великий грех в сребролюбии!.. Спасение души человеческой в посте и в молитве... Очищай душу от греха и от соблазна дьявольска... Грех! Великий грех... Геенну огненную готовите себе на том свете...
Отнял старец руку от плеча Петровны, широко размахнулся. Закрестился и зашептал слова молитвы, перебирая лестовку.
Петровна чувствовала, что пылает ее лицо, пылают уши. И не знала: от слов ли раскаленных старца горит она вся или от руки его тяжелой и горячей, только что лежавшей на плече.
А старец, нагнувшись над нею костлявым, но могутным телом в холщовой рубахе, поясом подпоясанный, шоркал руками по широким холщовым штанам и, скользя серыми глазами по разрумянившемуся лицу ее и по высокой груди, ласково говорил:
-- Вижу, крепкая ты душой и телом! И оба вы со Степаном... трудолюбивы и усердны богу... Оставайтесь оба у нас... Насовсем!.. Работайте... Молитесь!.. Господь принесет мир душе на земле... и спасение на небесах...
Глубоко проникали в самое сердце Петровны ласковые слова старца, но при упоминании о трудолюбии Степана и его усердии к богу у Петровны что-то неладно кольнуло в груди. Все в скиту знали, что Степан Иваныч не из богомольных.
"Зачем он говорит так про Степу? -- подумала Петровна. -- Ведь знает, что Степа не богомольный..."
А вслух ответила:
-- Ребенок у меня...
-- Мальчонка ваш не объест обители, -- ответил старец и подвинулся вплотную к Петровне. -- Найдем и ему работу... по силам...
Опять загорелись маленькие серые глаза старца. Защекотал он широкой рыжей бородой пылающую щеку Петровны. Тихим голосом зашептал на ухо:
-- Дьявол это смущает тебя, Настенька!.. Изгонять его надо! Постом... Молитвой... и...
Умолк ненадолго. Провел тонкими пальцами по рыжим волосам на своей голове, на две стороны расчесанным и в скобку подстриженным.
И снова зашептал:
-- Подыми глаза... благословлю я тебя... Изгонять его надо... нечистого-то...
Подняла Петровна пунцовое лицо с затуманенными глазами.
Перекрестил ее старец, обнял трясущимися крепкими руками, прижал к себе и поцеловал в губы -- раз, и два, и три.
И почти в тот же момент хлопнула дверь в сенцах и распахнулась вторая дверь -- в келью.
Лишь только успел старец скользнуть по лавке прочь от Петровны, как через порог в келью шагнул Степан.
Старец крестился и шептал, бросая косые взгляды на вошедшего.
А Степан стоял, заложив руки за опояску, и говорил с усмешкой:
-- Прозеваешь, Настя, квашню свою... Уйдет твое тесто... Айда на кухню!..
Петровна торопливо поднялась с лавки.
Старец, не поднимая глаз и опираясь руками на лавку, смотрел сурово на Степана и ворчал:
-- Снять надо шапку-то, Степан... и лоб надо перекрестить... Не в кабак пришел!..
Степан насмешливо посмотрел на старца и так же насмешливо ответил ему:
-- Некогда, Сидор Ефимыч... Дома помолимся... А кабаки-то всякие бывают... Другая обитель святая хуже всякого кабака!
Старец поднялся с лавки и выпрямился во весь рост, готовый начать суровую проповедь.
Но Степан взял за рукав перепуганную жену и решительно сказал:
-- Пойдем, Настя! Нечего тебе тут делать...
Проворно вышел вместе с ней из кельи.
На кухне сидел деревенский скупщик, мужик русобородый и красноносый, в сером армяке сибирском, черной каймой отороченном, в высоких и набористых сапогах; сидел и посматривал в окно, расчесывая гребешком бороду и волосы на голове, густой скобкой висевшие над воротником армяка. Родом скупщик был из далекого Урмала, а на Алтай ездил со всяким городским товаром, который всю зиму продавал и менял на холсты, пушнину и мед.
Вошел Степан в кухню и, указывая рукой на скупщика, весело заговорил, обращаясь к жене:
-- Послушай-ка, Настенька, что человек рассказывает!.. Вот где правильные-то люди живут... Вот куда надо было нам податься!..
Повернулся к скупщику:
-- Расскажи ей, добрый человек... все расскажи!.. Измаялась она у меня... Может быть, тебя послушает, расскажи...
-- Да тут долго и рассказывать нечего, -- ласково заговорил скупщик, приподнимаясь с лавки и здороваясь с Петровной. -- Про Васьюганье только начальство не знает... Ну, а нам все в доскональности известно.
Он снова сел на лавку и еще раз начал рассказывать то, о чем уже говорил Степану:
-- Далеко отсюда Васьюганье... А от вашей родины, от Кабурлов, рукой подать. Бывал я и в ваших местах... От Кабурлов до Васьюганья надо ехать зимой... Ехать в ту сторону, которая между восходом и заходом солнца лежит... Весной и пробовать нечего. После Алтайских гор сперва степи идут... потом урман -- лес дремучий... А потом болота, от воды непроходимые, и гнус несусветный... Только зимой и можно проехать: где по тропам, по камышам да полем снежным, а где тропами таежными... А живут там, на Васьюганье, испокон-век одни кержаки... Молятся по старинной правильной вере и никаких делов с миром не имеют... Отгородились они от миру-то лесами да болотами. И нету между ними никакого особенного старшинства... Начальства царского они не признают... И промеж собой не величаются. Все дела жизни решают миром -- по слову божию... А скиты у них тоже есть... Вроде здешних... Только в скитах тех живут одни старцы да старицы... настоящие... которым господь бог уже серебром головы покрыл... И никакой гульбы в этих скитах нет... Ничего, кроме божьих слов, от них не услышишь... И вера их древняя сохранилась в полной чистоте... От старых людей слыхал я, что бежали эти люди на Васьюганье еще в древние времена, когда пошло на православных христиан гонение от патриарха Никона. Да так вот с тех пор и живут они, отгороженные от мира.
Скупщик пошмыгал красным и толстым носом, погладил рукой бороду и улыбнулся:
-- Настоящие-то старцы... древле-христовы слуги... поживут вот здесь, в Алтайском краю... Насмотрятся на здешнюю гульбу да на блуд -- и на Васьюганье уходят... Одни греховодники здесь остаются...
-- Видишь, Настенька, -- не вытерпев, вмешался Степан Иваныч. -- Места эти чуть не под носом были у нас... А мы всю Сибирь исколесили... Вот куда надо бы нам податься из Кабурлов-то... На Васьюганье...
-- Что поделаешь, -- вздохнула Петровна. -- Так, видно, на роду нам написано...
Знала Петровна, что у мужа свой груз на душе: в молодости в пьяной драке по нечаянности товарища убил; за то и на поселение пошел.
И думала:
"Затосковал, видно, мужик тоже по богомолью".
А у Степана было свое на уме: надоела ему бродячая жизнь, деньжонок уже не так много осталось, да и по земле истосковался, от которой сначала тюрьма оторвала, потом богомолье женино; хотелось и звание "посельское" из памяти вытравить.
По рассказам скупщика выходило так, что на Васьюганье легко это сделать: швырнуть в болото паспорт -- и всякому званию конец.
-- Рядитесь оба ко мне в ямщики, -- ворковал скупщик, посмеиваясь. -- Завтра спустимся с гор... Прихвачу еще пару лошадей с коробами... захватим товар... и тронемся в степи, потом к урману... А там -- рукой подать...
Слушала Петровна речи скупщика, а у самой в голове туман. После обнимки Старцевой да поцелуев его греховных будто хлопнул ее кто-то по голове и вышиб оттуда все сразу: и богомолье, и веру кержацкую, и самого бога.
Словно во сне слышала она голоса мужа и скупщика, споривших уже о подряде Степана в ямщики. А у самой в голове словно дятел долбил: "Зря исходила тысячи верст... проливала слезы в молитвах... надеялась на избавление от грехов -- все зря..."
Чувствовала Петровна, что пусто и тоскливо становится у нее и в голове и в груди.
И вдруг полоснул в нее кто-то -- не то кипятком, не то жарким пламенем -- и обжег ее сразу всю. И так же вдруг налилось все тело ее молодым и хмельным позывом: бежать из кержацкой обители, бежать куда глаза глядят, хоть на край света; только вернуться бы к прежней жизни, к земле и к работе. Но крепок был материн корень бабьего упрямства. Не хотела она сразу открываться мужу. Так про себя и порешила: уехать сначала со скупщиком на Васьюганье, недолгое время там помолиться и уговорить мужа совсем осесть на землю.
Степан настойчиво и долго повторял, обращаясь к ней:
-- Слышь, Настенька!.. Мы же ему за ямщиков... и наши же харчи!.. Слышь!.. А? Настя!.. Да ты чего это?.. Не понимаешь, что я говорю? Настя!
А у Петровны голова кружилась -- от новых мыслей, от новых надежд.
Покраснела Петровна от смущения и сухо ответила мужу:
-- Рядись сам... Как знаешь... Ты хозяин... Куда ты, туда и я... Мне теперь все равно.