Глава 27
Последние дни рождественского поста деревенские бабы только и жили разговорами о Параське и ее ребенке.
При встречах они судачили:
-- У Параськи ребенок-то родился весь в Павлушку Ширяева.
-- Да что ты, девонька?
-- Истинный бог! Белый да кучерявый...
-- Слышь, Митревна?.. Параська-то распросталась.
-- Кого ей бог дал?
-- Парнишку родила... Сказывают, вылитый Павлушка Ширяев.
-- Ишь ведь что!.. Марье-то Ширяевой, поди, стыдоба.
-- И не говори, девонька... Осрамила, потаскуха...
При встречах с Оленой бабы притворно печалились, не удерживаясь от того, чтобы не кольнуть:
-- Слыхала я, Оленушка... Слыхала!.. Опаскудила тебя доченька-то...
Олена растерянно бормотала:
-- Ох, горюшко мое... горюшко...
А бабы безжалостно бросали ей:
-- Поди, стыдно тебе и в глаза-то людям смотреть...
Из всей деревни только бабка Настасья Ширяева да Маланья Семиколенная жалели Параську и Олену.
Бабка Настасья дня три ходила близ Афониной избенки, подарки под шубой прятала. Укараулила, когда Параська в избе одна осталась, принесла ей яичек десятка два, маслица коровьего с фунтик, пеленки да рубашонки со свивальником, своими руками тайком пошитые.
А вернувшегося с промысла внука встретила строгим укором:
-- За что изобидел девку?.. Иди к ней... упади на колени да проси прощения... А после -- к матери.
Павлушка пыхтел и молчал.
Словно кипятком обварили слухи Марью. Боялась она, что из-за худой славы не отдадут Валежниковы свою Маринку за Павлушку. Из-под рук уйдет богатая невеста. Потому и швыряла в Павлушку то ухват, то сковородник, крича на сына:
-- Мошенник!.. Варнак!.. Стыдобушка моя-а-а... Глаз теперь не покажешь на улицу... из-за тебя, разбойника...
Павлушка по-прежнему отмалчивался. Своих дружков он уверял:
-- Истиный бог, брехня!.. Не причинен я...
Парни смеялись:
-- Знаем... Не оправдывайся... Кошка виновата, а не ты.
Смеялись и мужики:
-- Отлил пулю Павлушка, язви его...
-- Лучше некуда!..
Даже ребятишки -- и те смеялись над Павлушкой:
-- С сыном тебя, Павлуша!
-- С новорожденным!..
И над Афоней издевались ребятишки:
-- Эй, пастух!.. Говорят, у тебя дочка приблудного родила?
-- С внуком тебя, Афоня! С приблудным!..
От стыда и горя Афоня, продав сначала армяк, потом сапоги, три дня беспробудно пьянствовал.
А посеревшая и еще больше постаревшая Олена часами валялась на полатях и обливалась слезами.
Оборвались разговоры о Параське и ее ребенке неожиданно.
На святках заявился с фронта сын старика Лыкова -- Фома, которого давно считали погибшим.
Пришел Фома в полном военном обмундировании и при оружии: винтовку принес, два подсумка и две бомбы у пояса.