Глава 29
Когда хлопнула дверь со двора и вместе с клубами стужи ввалился в избу захмелевший Степан, встала Петровна со скамьи, подошла к мужу, посмотрела ему в лицо такими большими и странными глазами, что Степан, даже хмельной, попятился назад и растерянно пробормотал:
-- Ты... чего это, Настенька?.. Все думаешь?..
Смотрела Петровна в лицо мужа и говорила отрывисто:
-- Вот что, Степа... Много думала я... Все передумала!.. Теперь порешила: что хочешь делай надо мной... только бросать надо этот скит... Не могу я больше!..
Давно ждал этой перемены Степан. Неуклюжими пьяными руками схватил жену, усадил на скамью около стола и, захлебываясь пьяной радостью, заговорил:
-- Настенька!.. Косатка моя... Что удумала? Сказывай!.. Куда хочешь, готов я... Хоть на край света... Только с тобой...
-- На землю нам надо, Степа... Угол свой гоношить надо... Вижу ведь я: измаялся ты со мной...
Степан снял шапку, тряхнул кудрями и засмеялся:
-- Насчет меня не тужи!.. А край этот мне очень даже по душе...
-- А живут-то здесь как? -- перебила Петровна, показывая глазами на стенку, из-за которой все еще доносился пьяный галдеж.
-- А что ж! -- воскликнул Степан. -- Живут людишки, хлеб жуют и бражку с самогоном пьют!.. Вот и меня угостили угодники для светлого праздника христова...
Петровна еще раз хотела перебить мужа, но хмель развязал язык Степану; он говорил громко и почти без передышки.
-- Нет, ей-богу, Настенька!.. Нравится мне этот край... И народ нравится!.. И старцы!.. По крайности, здесь все без обману!.. Ежели загуляют, так и боженьку по шапке!.. По боку!.. Потому, говорит старец Евлампий... нет его... бога-то!.. Поняла?.. Для дураков он, говорит, придуман... бог-то!.. Это он, Евлампий, Борису так говорил... Не меньше твоего, говорит, знаю, что бог для дураков придуман... А кто такой старец Евлампий?.. Тоже известно мне... Борис-то хорошо обсказал про него... Святитель, говорит, ваш отец Евлампий -- угодник бабий и каторжник!.. Вместе, говорит, на каторгу-то мы шли с ним... В одни годы и срок отбывали, только в разных местах... Я, говорит, все отсидел и на поселение вышел. А Евлампий, должно быть, раньше срока с каторги убежал...
Степан остановился. Оглядел кухню и зашептал Петровне на ухо, обдавая ее перегаром самогона и браги:
-- Я ведь, Настенька, вместе с Борисом и с Евлампием в одном этапе на поселение шел. Они на каторгу шли, а я на поселение... Только Евлампия-то здесь я не сразу признал. Давно ведь дело-то было. В ту пору и я, и он -- оба молоды были. Он был чуть постарше и побашковитее меня. А в партии арестанты величали его Евлашкой, варнаком да бандитом... Теперь-то он вон какой бородач и начетчик! Можно сказать, борода-то у него апостольская, только уста-то дьявольские... А все ж таки делами он большими здесь ворочает! И богу молится, и черту угождает... Пушниной у него все амбары завалены. И все это он загребает у остяков да у тунгусов. Загребает за бесценок: за спирт, за самогон-ханжу, за стеклянные и жестяные побрякушки... Трудник Василий говорил мне, что здесь, в скиту, и такие дела бывают: напоит Евлампий тунгуса или остяка, оберет его до нитки, а потом привяжут ему камень на шею и сунут под лед... Грабит он, Настенька, не только остяков да тунгусов, но и наших русских заимщиков и звероловов... А кому на него здесь жаловаться... Сама видишь: некому!
Я тебе, Настенька, прямо скажу: дьявол-то по всей земле горами ворочает, а Евлампий здесь людьми все равно что вениками трясет!.. Он тут царь и бог!.. Да... Вот трудники говорят, что скоро он повезет пушнину в город... Поедут они с Кузьмой Кривым... Больше он никого с собой не берет... Поедут верст за пятьсот -- за шестьсот... там Евлампий каждый год продает пушнину, а деньги в какую-то банку на сохранность складывает. А когда возворачивается в скит, то всегда привозит с собой опять же спирт, порох, дробь, муку и всякий дешевенький товар; да двух-трех новых трудников в свой скит заманивает. По разговору трудников я давно уже понял, Настенька, что добрая половина здешних трудников -- это все люди, сосланные царским начальством в Сибирь, либо беглые каторжники, либо бродяги, либо Иваны, не помнящие родства; все это люди, которым некуда деваться. Вот они и идут, едут со всей Сибири сюда, на Васьюганье, в скиты... Звероловы и заимщики говорят, что скитов здесь, на Васьюганье, испокон веков было много, да и сейчас не мало... всяких!.. Пропащий человек аль гонимый царским начальством всегда здесь найдет и работенку, и теплый угол, и кусок хлеба. А главное, нет здесь никакого начальства, и никто никаких документов не спрашивает у человека. В Новом Салаире один бог и начальник Евлампий!.. А он, Евлампий-то, видишь, какой? Хотя и варнак, и бандит... а ежели у человека есть охота трудиться, к Евлампию приноровиться можно... Не знаю, как ты, а я так рассуждаю своим умом, Настенька...
Степан ненадолго умолк и задумался. Оглядываясь и прислушиваясь к звукам, долетавшим из трапезной, он вновь заговорил:
-- Вот не мог я дознаться... про дьяка Кузьму... Не дознался я -- кто он и откуда препожаловал сюда... В ту пору, когда меня осудили и присоединили к этапу... помню: убежал тогда из острога какой-то кривой парнишка, который шел на каторгу за воровство и убийство. Убежал -- как в воду канул. Но это дело случилось за день, за два до моего прихода в острог... Да... Я никогда не видел и не встречал его. А по всем видимостям выходит, что Кривой-то дьяк Кузьма -- это и есть тот самый кривой парнишка... вор и убивец, который убежал тогда из острога. Видать, Евлампий-то где-то повстречался с ним и привез его к себе в скит, да еще сделал дьяком!.. Вот какие тут дела-то, Настенька!..
Степан умолк на минуту, потом продолжал:
-- Ну, а Бориса-то я, почитай, с первых дней признал, как появился он в здешнем скиту... Уж очень у него личность приметная... господская!.. И руки господские... И речь не наша... А по Борису и про Евлампия догадался... Ну, конечно, молчал я... И от тебя скрывал. Поди, не маленькая, сама понимаешь... За убийство и за грабеж Евлампий в каторгу шел... Так про него все арестанты говорили в нашей партии. Вот он какой, святитель-то. А Борис-то супротив царя шел... за то и кандалами брякал...
Петровна спросила, кивнув головой в сторону трапезной:
-- Куда они девали Бориса?.. Второй день не слышу его голоса.
-- Не знаю, -- ответил Степан. -- Никто ничего не говорит... Видать, уехал он дальше... А может быть, зарезал его Евлампий... А трудники похоронили... и молчат...
-- Как ты думаешь, Степа: хоть и пьяный был Борис, а ладно говорил: про царя и насчет простого народа...
-- Непонятные речи его, -- сказал Степан. -- Не для нас с тобой такие речи. Это ежели господа, которые образованные, они поняли бы...
Вдруг он хлопнул себя рукой по колену и заговорил возбужденно, словно вспомнив что-то радостное:
-- Эх, Настенька!.. Слыхал я одного человека... Вот это были речи!.. Всякому, даже самому темному человеку те речи были понятны... А шел тот человек тоже в одной партии со мной и с Борисом... Часто спорил с Борисом-то... Вот с тем бы человеком сустретиться теперь да поговорить... -- Он запнулся на слове, подумал, приложив ладонь ко лбу: -- Постой, постой!.. И фамилию его вспомнил -- Капустиным прозывался...
-- А о чем он говорил? -- спросила Петровна.
-- Давно это было!.. Разве упомнишь все?.. Ну только помню: говорил он больше про нашего брата, о простом народе... о мужиках да рабочих...
-- Тоже из образованных?
-- Нет, рабочий... из фабричных... А раньше тоже крестьянствовал... Откуда-то из России шел он на каторгу. Степан и Петровна замолчали. Задумались. Каждый думал о своем.
-- А знаешь, Настенька, что сказывал мне сегодня отец Евлампий? -- спросил Степан и тут же стал рассказывать: -- Ты, говорит, Степан Иваныч, хлебороб, и надо тебе на землю... А бога, говорит, оставь уж нам... Около бога тебе, говорит, не разжиться... Это, говорит, умеючи надо... И ты, говорит, запомни, Степан, сколько бы кобыле ни прыгать, а быть ей в хомуте, и сколько бы мужику о городских хоромах ни думать, а работать ему на земле...
Долго и озорно говорил хмельной Степан. Петровна не перебивала, не останавливала его.
Время перешагнуло далеко за полночь.
Разбрелись по скитским угодьям люди. Затих пьяный галдеж в трапезной. В сенцах кто-то спящий храпел. Почему-то долго не возвращались на кухню, ко сну, Кузьма и Матрена.
А Степан все говорил о вере, о боге и о тех мошенниках, которые придумали и веру и бога.
Когда у него стали слипаться глаза, Петровна спросила:
-- Так как же быть-то нам, Степа?.. Деньжонок у нас осталось всего три рублевки...
-- Как это три рублевки? -- возразил Степан и, подмигнув жене своими сонными глазами, с усмешкой сказал: -- Нет, не три рублевки, Настенька... А от монахов за деревянную култышку да за исцеление сколько я получил?.. Двадцать пять рублей... Ты думаешь, не спрятал я их? Спрятал!.. В шубу зашил...
-- Так с чего начинать-то будем? -- опять спросила Петровна.
-- С чего? -- переспросил Степан, продирая слипающиеся глаза. -- А рукомесло-то мое! Пимокат ведь я...
Он вытянул вперед заскорузлые, обветренные руки и заговорил хвастливо:
-- Это что?.. Руки аль крюки?.. Нет, Настенька... золотые это руки!.. Никакое дело из этих рук не вывалится... Хоть завтра любую работу подавай!.. И Демку всякому рукомеслу обучу... и хлеборобом сделаю!..
-- Не знаю, куда теперь и подаваться нам... -- со вздохом сказала Петровна.
-- Куда... -- задумался Степан и, качнув хмельной своей головой, ответил: -- Назад надо подаваться...
-- В Кабурлы?! -- испуганно взглянула на него Петровна. -- Не поеду, Степа! Как хочешь, а туда не поеду...
Отодвинулся от жены Степан, посмотрел на нее и только сейчас заметил, что черные волосы, выбившиеся из-под головного платка, на висках ее слегка подернулись сединой. Жалостью любовной к жене заныло сердце. Степан тряхнул кудрями и сказал весело, ободряюще:
-- Эх, Настенька!.. Краля ты моя писаная!.. Сквозь всю землю пройду, а место тебе разыщу!.. Завтра остяки едут в урман... Пристроимся к ним, а там видно будет... Местов хлебородных в Сибири много!.. Давай-ка спать...
Он быстро скинул с себя шубу и валенки и полез на полати. Через минуту он уже храпел.
А Петровна долго еще сидела у стола -- новую жизнь обдумывала.
За разрисованными морозом окнами слышался легкий посвист предутреннего ветра и легкий шум тайги.
Начинался рассвет.