Глава 2

К ягодной поре добрались Ширяевы до Иркутска. На жительство устроились в деревне близ монастыря, у крестьян, на черной половине.

Хозяин квартиры, только что покончивший с покосами, день-деньской возился молча в амбарушке около дубильных чанов -- кожи дубил. Был он хмур, неразговорчив. А хозяюшка, Акулина Ефремовна, оказалась словоохотливой -- до полночи рассказывала Ширяевым про монастырь и про мощи нетленные.

Петровна спрашивала ее:

-- Чудеса-то бывают, Акулина Ефремовна?

-- Бывают, -- нетвердо отвечала хозяйка. -- Сказывают люди и про чудеса...

-- А самим вам приходилось видеть?

-- Где там, -- махнула рукой хозяйка, -- разве господь допустит нас, грешных?! Видят только те, которые удостоены...

Степан нетерпеливо допытывался:

-- Может быть, исцеленных видеть приходилось?

Хозяйка вздохнула:

-- Нет... не привел господь... и исцеленных не видали мы... Деревня-то наша не из богомольных... И блуду разного много промежду нашими, деревенскими... Может быть, за грехи наши господь и наказывает... И к чудесам не допускает... И исцеленных от нас отворачивает... А монахи сказывают про чудеса-то. Слышим... Монахи часто бывают в деревне... Почитай каждый день...

Напряженно слушая хозяйку и не особенно вдумываясь в ее слова, Петровна с трудом вымолвила:

-- А всех подпущают к мощам? К угоднику-то?..

-- Где там, -- опять махнула рукой хозяйка. -- Подпущают-то всех. Только не всех принимает святой угодник.

Словно кипятком обварили Петровну эти слова хозяйки.

В голове мелькнуло: "Вдруг не допустит?"

А вслух она спросила:

-- Почему же не всех принимает угодник?

-- Потому и не принимает, -- затараторила полная и крепкая хозяйка, поправляя на голове платок, -- у другого грехов-то три короба... и все незамолимые... Как же такого допустит к себе угодник? Не хочет он зря мытарить человека... Дескать, все едино не замолишь ты своих грехов.

Охваченная страхом Петровна мучилась весь день и все думала, что не подпустит ее угодник к своим мощам, не простит ее черный грех; попусту пропадет ее многотрудный долгий путь и не найдет она покоя на земле.

Под вечер догадливая и ласковая хозяйка приказала старшей дочери -- полногрудой, голубоглазой и остроносой Паланьке:

-- Сегодня пораньше управляйся с работой... Веди Петровну в монастырь.

Отработалась Паланька на огороде, принарядилась в чистое платье и в белый платочек и спозаранку повела Ширяевых к мощам угодника.

В монастырской ограде присоединились они к толпе богомольцев и вместе с ними пошли осматривать монастырские диковинки.

Остановились неподалеку от старинной церквушки, около могилки, сухой и чистенькой, у которой стояла бадья с желтым песком, охраняемая стариком-монахом.

Полный и бородатый монах-проводник объяснял богомольцам:

-- Вот, православные, могилка, в которой похоронен был угодник божий... А в бадье -- тот самый песочек, в котором двести лет покоились нетленные мощи святителя в гробу... Песочек сей -- целительный... Помогает мужскому полу от вихренных и ветренных болезней, а женщинам от всех двенадцати лихорадок и от бесплодия... Молитесь, православные, и получайте песочек... Многие исцелялись, и вам поможет... Подходите, православные, -- приглашал он толпу богомольцев. -- Жертвуйте на святую обитель... Запасайтесь песочком целительным.

Богомольцы толпились около входа в могилу, истово крестились, бросали медяки в бархатный кошель старика-монаха и протягивали к нему кто платочек носовой, кто тряпицу замызганную, а кто свои растопыренные ладони.

Старик черпал деревянной ложкой желтый песок из бадьи и посыпал его в протянутые руки богомольцев.

Приняла Петровна благоговейно в ладошки песочек целительный и так же благоговейно стала в карман юбки пересыпать, боясь рассыпать святыню. А Степан смотрел на бадью и на монаха, раздающего песок, смотрел на подходивших к нему богомольцев, на небольшую, хорошо утрамбованную могилу и озорно прикидывал в уме:

"Сколько народу за день пройдет?.. Бадью-то в неделю вычерпает монах... Сколько же возов за год раздадут?.. Если бы здесь, на месте, песок добывали, давно бы тут большой ров вырыли..."

От могилки повел бородач-монах толпу к маленькой старой церкви, в которой когда-то сам угодник служил и у дверей которой монах-привратник стоял с ключами и с кружкой. Опять посыпались и зазвенели о кружку медяки богомольцев. Опять рассказывал монах о чудесах, которые исходили в этом храме. От древней иконы угодника.

Но плохо вслушивалась Петровна в слова монаха. Стояла перед иконой, истово крестилась и страстно просила у бога прощения грехов своих.

Из церкви по лестнице поднялись на чердак, где хранился гроб угодника, в котором он был похоронен и от которого тоже чудеса исходили.

Показывая изгрызанный гроб кондовый, монах-привратник говорил богомольцам:

-- Вот, православные, молитесь и лобызайте... А у которых зубная боль лютая -- приложитесь больным зубом к дереву священному... Помогает...

Богомольцы гуськом проходили к гробу, мимо второю монаха, стоявшего на чердаке, брякали в его посуду монеты, крестились, падали на колени вокруг гроба, целовали и грызли его зубами.

Старуха, седая и морщинистая, никак не могла ухватиться больным зубом за изъеденные края гроба; толкала локтями богомольцев, ползла на коленях к изголовью гроба и шамкала:

-- К уголку бы мне... к уголку... Тыщу верст волоклась... пропустите... к уголку...

Бородатый монах окликал ее!

-- Не лезь дальше, бабка... Прикладывайся, где попало... Везде одинаково... древо священное...

Но старуха ползла, крестилась и шамкала:

-- Коренник у меня, батюшка... коренник!.. Не ухватить мне... Коренник...

Добравшись до заострившегося угла, у которого с двух сторон выедены были глубокие ложбины, широко открыла старуха рот и боком надела гнилозубый рот на торчащий острый угол гроба; закатывая глаза, мычала от боли и грызла дерево.

Над головами богомольцев гулко бахнул колокол большой соседней церкви и загудел в ушах богомольцев.

Бородач сказал:

-- Теперь, пожалуйте, православные, в тот храм... Там покоятся нетленные мощи угодника... Жертвуйте на благолепие храма и на святую обитель... Молитесь и просите помощи угодника. Он стоит близко у престола всевышнего... Похлопочет за вас и выпросит у господа прощения ваших грехов и исцеление от всех ваших скорбей и болезней...

Спотыкаясь в сумраке чердачном, богомольцы двинулись толпой к лестнице, спускаясь гуськом вниз, и выходили во двор.

Над монастырским двором и над лесом пылали еще лучи уходящего к закату солнца, гудел большой колокол, пахло сосной.

Из монастырской гостиницы и от главных ворот к храму двигались группы гуляющих и беседующих монахов.

Вдруг по ограде из конца в конец пронеслось:

-- Идет!

Богомольцы и монахи остановились и повернули головы в одну сторону -- к отдельному монашескому корпусу.

Оттуда шел с посохом в руках архимандрит -- высокий черноволосый и краснощекий человек в фиолетовой рясе и клобуке, от которого падал на спину черный газ. Сопровождаемый двумя молоденькими послушниками, он шел по широкой дорожке, усыпанной белым песочком, мимо остановившихся и замерших монахов и богомольцев; одной рукой он опирался на посох, а другой, не глядя на людей, крестил направо и налево. Богомольцы и монахи отвешивали ему поясные поклоны. Старики и старухи падали на колени, хватали его за полы, целовали его рясу и тыкались губами и носами в его начищенные сапоги. Когда он подошел к храму и стал подниматься на паперть, вслед за ним, теснясь и толкаясь, кинулись богомольцы по широким ступеням на паперть и дальше -- в церковь.

На паперти, у входа в церковь, по обе стороны стояли два монаха -- опять с бархатными кошелями, к концам которых прикреплены были маленькие колокольчики. Перед каждым проходящим богомольцем монахи позванивали колокольцами. В кошели падали медяки и серебряные монеты.

Не заметила Петровна, что и близ высокого саркофага с мощами угодника стоял монах седенький и подпускал только тех, кто бросал монеты в кошель его глубокий, а скупых да недогадливых отталкивал и говорил вслед:

-- Не достойна... Не достоин...

Лишь увидела Петровна мощи угодника в саркофаге раззолоченном, под балдахином парчевым, не доходя шагов пяти, пала на колени, захлебнулась страхом молитвенным и замерла с просьбой своей великой. Долго молилась и кланялась, обливаясь слезами. Долго просила угодника о заступничестве перед богом -- за нее самое, за баб кабурлинских, за весь мир, страждущий и обремененный...