XXI
— А! волонтер!.. — встретил генерал Палтусова в кабинете, где уже совсем стемнело.
"Волонтером" прозвал он его после сербской кампании. Палтусов не любил этого прозвища и вообще не жаловал бесцеремонного тона Валентина Валентиновича, которого считал "жалким мыльным пузырем". Но он до сих пор не мог заставить его переменить с собою фамильярного тона. Не очень нравилось Палтусову и то, что Долгушин говорил ему «ты», пользуясь правом старшего родственника.
Сегодня все это было ему еще неприятнее. Нуждается в нем, пишет ему просительные записки, а туда же — хорохорится.
— Здравствуйте, генерал, — ответил Палтусов насмешливо и небрежно пожал его руку.
Валентин Валентинович снимал сюртук, стоя у облезлого письменного стола, на котором, кроме чернильницы, лежали только счеты и календарь.
Кабинет его вмещал в себе большой с провалом клеенчатый диван и два-три стула. Обои в одном месте отклеились. В комнате стоял спертый табачный воздух.
— Темно очень, генерал, — заметил Палтусов.
— Сейчас, mon cher, лампу принесут. Митька! — крикнул он в дверь.
Принесли лампу. От нее пошел чад керосина. Долгушину мальчик подал короткое генеральское пальто из легкого серого сукна.
— Ступай, — выслал его генерал. Палтусов сел на диване и ждал.
— Ты извини, что подождал меня.
"То-то", — подумал Палтусов и нарочно промолчал.
— Мои стервецы виноваты.
— Какие такие?
— Да лошади. Еле возят. Морковью скоро будем кормить, братец! Ха, ха, ха!
"Ну, братца-то ты мог бы и не употреблять", — подумал Палтусов.
— Зачем держите?
— Зачем? По глупости… Из гонору. — Генерал опять засмеялся, подошел к углу, где у него стояло несколько чубуков, выбрал один из них, уже приготовленный, и закурил сам бумажкой.
Палтусов поглядел на его затылок, красный, припухлый, голый, под всклоченной щеткой поседелых волос, точно кусок сырого мяса. Весь он казался ему таким ничтожным индейским петухом. А говорит ему «братец» и прозвал "волонтером".
— Плохандрос! — прохрипел генерал и зачадил своим Жуковым. — Последние дни пришли… Ты ведь знаешь, что Елена без ног.
— Совсем? — холодно спросил Палтусов.
— Доктор сказал: через две недели отнимутся окончательно… И рот уже свело. Une mer à boire, mon cher.[77]
Он присел к Палтусову, засопел и запыхтел.
— Я тебя побеспокоил. Ну, да ты молодой человек… Службы нет.
— Но дела много.
— А-а… В делах!.. Слышал я, братец, что ты в подряды пустился.
— В подряды?.. Не думал. Вы небось ссудили капиталом?
— У Калакуцкого, говорили мне в клубе, состоишь чем-то.
Палтусову не очень понравилось, что в городе уже знают про его «службу» у Калакуцкого.
— Враки!
— Однако и на бирже тебя видают.
— Бываю…
— Ну да, я очень рад. Такое время. Не хозяйством же заниматься! Здесь только бороде и почет. Ты пойдешь… у тебя есть нюх. Но нельзя же все для себя. Молодежь должна и нашего брата старика поддержать… Сыновья мои для себя живут… От Ники всегда какое-нибудь внимание, хоть в малости. А уж Петька… Mon cher, je suis un père…[78]
Генерал не кончил и затянулся. Чувствительность ему не удавалась.
— Вы, ваше превосходительство, меня извините, — насмешливо заговорил Палтусов и посмотрел на часы.
— Занят небось? Биржевой человек.
— Спешу.
— Сейчас, сейчас. Дай передохнуть.
Он еще ближе подсел к Палтусову и обнял его левой рукой.
— Вы все жуковский? — спросил Палтусов, отворачивая лицо.
— Привычка, братец!
— Дурная…
— Какая есть!
Генерал начал пикироваться.