XXVII
— Вы так и оставили? — обратился Палтусов к околоточному и указал на труп.
— Да-с… Лакей хотел на кушетку… Этого нельзя. Следователь забранится. Наверняка и прокурор будет. Поди, как бы генерал не приехали.
И околоточный значительно поглядел на Палтусова.
— Вы не тревожьтесь, — сказал Палтусов, — я сейчас уйду.
— Да и вам лучше… Какое удовольствие!.. И нам-то с этими самоубийствами житья нет. Верьте слову… Хозяева меблированных комнат обижаются чрезвычайно. Приедет с железной дороги как следует, номер возьмет, спросит порцию чаю… А там и выламывай двери. Ночью и натворит безобразия. Или опять в банях, или в номерах для приезжающих. Спервоначалу пройдется насчет женского пола…
— Да? — с улыбкой переспросил Палтусов.
— Первым делом! Или у проститутки ночевал, окажется из дознания, или притащит с собой, под утро отпустит ее, ну водка или ром, — и наутро пукнет… Анафемское время, я вам скажу!
— Молодые от любви больше?
— Нельзя этого сказать, — вошел в сюжет околоточный и даже выпрямился, — студент — от чувств… бывало это, или так, сдуру, в меланхолию войдет, оставит ерунду какую-нибудь, на письме изложит, жалуется на все, правды, говорит, нет на свете, а я, говорит, не могу этого вынести!.. Мечтания, знаете. Женский пол — от любви, точно… Гимназисты опять попадаются, мальчуганы. Они от экзаменов. А больше растраты…
— Растраты? — повторил Палтусов.
— Так точно. Чуть деньги растратил, хозяйские или по доверенности, или просто запутался…
Околоточный смолк на минуту и прибавил:
— Жуликов расплодилось несть числа!
— Немало, — подтвердил Палтусов.
Он глядел все на голову Калакуцкого. Сбоку от лампы стоял овальный портрет в ореховой рамке. На темном фоне выступала фигура танцовщицы в балетном испанском костюме и в позе с одной вскинутой ногой.
— Несть числа жуликов! — повторил околоточный и поправил на носу очки. — Генерал наш хочет вот наших-то, хотя бы мелюзгу-то карманную, истребить… Ничего не сделает-с! Переодевайся не переодевайся в полушубок — не выведешь. А тысячные-то растраты? Тут уж подымай выше… Изволили близко знать Сергея Степановича? — вдруг спросил он другим тоном.
— Довольно близко, — ответил Палтусов сдержанно.
— Как же это такое происшествие?.. В делах, видно, позамявшись?
— Должно быть…
— Удивления достойно… Человека миллионщиком считали… Дом один этот на триста тысяч не окупишь… Грехи!
— Нашли какое-нибудь письмо? — перебил Палтусов.
Его точно что удерживало в комнате мертвеца.
— Мы на столе ничего не трогали… Изволите сами видеть… Вот около лампы пакет… Как будто только что написан был и положен. Кровинка и на него угодила.
Вправо, выше лампы, около бронзового календаря, лежало письмо большого формата. На него действительно попала капля крови. Палтусов издали, стоя за креслом, прочел адрес: "Госпоже Калгановой — в собственные руки".
— Вы прочли адрес? — осведомился Палтусов.
— Прочел-с… Рука у покойника четкая такая… Госпоже Калгановой. Это их мамошка-с!
— Что? — не расслышал Палтусов.
Околоточный усмехнулся.
— Мамошка-с, я говорю, на держании, стало быть, состояла… Это они напрасно сделали… Что же тут девицу срамить? Лучше бы самолично отвезти или со служителем послать. Да всегда на человека, коли он это самое задумает, найдет затмение… В балете они состоят…
Он ткнул пальцем в фамилию, написанную на конверте.
— Послали за ней… Напрасно. Дурачье люди! Прискачет, рев, истерика, крик пойдет… В протокол занесут, допрашивать еще станут, следователь у нас из молодых, не умялся. И только один лишний срам… Они ведь в этом же доме жительство имеют.
— Я знаю, — выговорил Палтусов.
— Мне вот отлучиться-то нельзя… А не надо бы допускать. А как не допустишь?
"Пускай ее!" — подумал Палтусов. Он не станет вмешиваться. Танцовщица утешится. Детей у них нет. Вот разве покойный что-нибудь наблудил; так "гражданская сторона" доберется до разных ее вещей и ценных бумаг. Сумеет спустить. С этой Лукерьей Семеновной он всего раз обедал.
Околоточный вышел на средину кабинета. Палтусов сделал также несколько шагов к двери.
— Прощайте, — громко сказал он.
— Мое почтение-с… Вы хорошо делаете, что не остаетесь!.. Протокол и все такое… И устал же я нынче анафемски, — околоточный весь потянулся, — перед вечернями пожар был, только что в трактир зашел, подчасок бежит: мертвое тело!.. Мое почтение-с!
Палтусов бросил еще взгляд на голову самоубийцы и вышел из кабинета.