XLV
Вот уж несколько дней, как я не видала Булатова. К нам он не заезжал, да его бы, кажется, и не приняли; к сестре Саше он тоже не показывается. Она что-то разнемоглась. Может быть притворяется; вчера она была такая кислая и томная, что я насилу высидела у ней полчаса. Супруг сидит около нее и даже нежничает. Мне было очень противно смотреть на эту сцену.
Дома у нас донельзя тоскливо. Я провожу почти целый день у себя. Являюсь только на завтрак, обед и вечерний чай. Эти трапезы происходят больше в молчании. Maman рада была бы услаждать себя беседой с Пьером, но Пьер во время завтрака читает всегда газету, а вечером за чаем какой-нибудь английский роман. Раза два maman желала, чтоб я ему аккомпанировала. Не знаю, почему дрожащие, унылые звуки виолончели производили во мне весьма неприятное нервное раздражение. Сестра Саша, может быть, и права, находя, что я нервничаю.
Поехала я к Машеньке Анучиной справиться о Булатове. Нашла ее если не вполне утешенной в любовном горе, то по крайней мере вовсе не такой, как в тот вечер, когда она проливала горькие слезы. Теперь Машенька еще сильнее вдалась в свою консерваторию и, как только я с ней поздоровалась, сейчас же начала меня душить своими партиментами.
Она рассказала мне, что и к ним Булатов давно не ездит, что его часто видят в маскарадах и в балете. Он начал, говорят, подносить букеты какой-то девице Матросовой третьей... от воды. Машенька верит этому слуху, хотя и не видала сама, -- подносил ли он букеты. Она говорила о Булатове гораздо спокойнее, с оттенком пренебрежения, и заключила свои рассуждения таким восклицанием:
-- Важнюшка, жаднюшка и фатишка!
Я не стала защищать его; я даже рассмеялась, глядя на мину, с которой Машенька произнесла эти три слова. Вернувшись домой, я сильно задумалась над маленькими событиями моей жизни за последние две-три недели. Ведь я выхожу уж никак не крупнее Машеньки! Она по-своему поняла всю мелочную сторону Булатова и очень скоро вылечится от своего недуга. А я, зная этого человека не больше ее, проделываю теперь пустую, лихорадочную игру. Разве то предполагала я выполнить к эпохе законного моего совершеннолетия? Сколько раз смеялась я над русскими барышнями, которые носятся с своим caprice, с предметом, с чувством, пожалуй даже со страстью, забывая, что надо сперва отстоять свое положение, как личности, запастись не салонными правилами, а своей собственной программой?! Еще два-три месяца -- и настанет день, когда я сделаюсь распорядительницей своей судьбы, без всякой мелкой возни "с власть имеющими". И вот уже несколько недель, как я забываю мою серьезную задачу и волнуюсь из-за сочиненного плана, не ставши сначала сама на твердую почву.
Да, все это так, но жизнь сильнее расчетов и соображений ума! Я не хочу идти одна когда добьюсь свободы. Мне вовсе не улыбается перспектива сухой, хотя бы очень дельной, старой девы. Если б даже встреча моя с Булатовым и не имела никаких серьезных последствии, в этом человеке есть многое, что меня привлекает, и я думаю, что такая натура, как моя, всего более способна разносторонне и терпимо понять его и помочь ему в борьбе с его мелкими инстинктами.
Пускай это -- caprice.... В других условиях из него, быть может, вышло бы что-нибудь хорошее...