XIV
Он так быстро пошел к своей квартире, что попал совсем не в тот переулок, прежде чем выйти на площадь, где стоял собор. Сцена с этим "Петькой" еще не улеглась в нем. Вышло что-то некрасивое, мальчишеское, полное грубого и малодушного задора перед человеком, который "как-никак", а доверился ему, признался в грехах. Ну, он не хотел его "спасти", поддержать бывшего товарища, но все это можно было сделать иначе...
"По-джентльменски? - спросил он себя - и тотчас же ответил: - Впрочем, я не джентльмен, а разночинец, и не желаю оправдываться". Теркин перебрал в памяти обе половины их разговора, до и после прихода таксатора. С первых слов начали они "шпынять" друг друга. "Петька" оказался таким же "гунявцем", каким обещал сделаться больше десяти лет назад. Не обрадуйся он приезду "миллионщика" Теркина - он бы не послал за ним экипажа; пожалуй, не принял бы. Да и как он его встретил? В возгласе: "скажите, пожалуйста!" - звучало нахальство барчука. "Скажите, мол, пожалуйста, Васька Теркин, мужицкий подкидыш - и в миллионных делах! Надо ему дать почувствовать, кто он и кто я!" И это за десять минут перед тем, как, чуть не на коленях, молил о спасении, признавался в двойном воровстве!.. Где же тут смысл? Где хоть крупица достоинства?.. Не будь "Петька" таким гунявцем - и все бы иначе обошлось!
"То есть как же иначе? - опять спросил он себя и уже не так быстро ответил: - Будь у него совсем свободных сорок тысяч в бумажнике... разве он отдал бы их Звереву?"
"Нет!" - решил он, чувствуя, что не одно личное раздражение продолжает говорить в нем, а что-то иное. Обошелся бы мягче, но не дал бы. В нем вскипело годами накопившееся презрение к беспутству всех этих господ, к их наследственной неумелости, к хапанью всего, что плохо лежит, - и все это только затем, чтобы просаживать воровские деньги черт знает на что. Никого из них он не спасет. Скорее поможет какому-нибудь завзятому плуту, способному что-нибудь сделать для края.
И никакой жалости ни к кому из них он не имеет и не желает иметь. Они все здесь проворовались или прожились, и надо их обдирать елико возможно. Вот сейчас будет завтрак с этим Низовьевым. Кто он может быть? Такая же дрянь, как и Петька, пожалуй, еще противнее: старый, гунявый, парижский прелюбодей; на бульварах растряс все, что было в его душонке менее пакостного, настоящий изменник своему отечеству, потому что бесстыдно проживает родовые угодья - и какие! - с французскими кокотками. Таких да еще жалеть!
У ворот квартиры, на завалинке, сидел Чурилин и вскочил, завидев Теркина.
- За вами послали лошадь, Василий Иваныч, доложил он, снимая шапку.
- Накройся! - строго крикнул ему Теркин.
Ему сделалось противно видеть лакейское усердие карлика. И сам-то он не превращается ли в барина выскочку?
На крыльце его встретил приказчик Низовьева - долговязый малый, видом не то дьячок в штатском платье, не то коридорный из плоховатых номеров.
"И народ-то какой держит! - подумал Теркин, - на беспутство миллионы спускает, а жалованье скаредное!"
- Павел Иларионыч сейчас вот за вами фаэтон отправили, - сообщил и приказчик, низко поклонившись крестьянским наклонением головы. И говор у него был местный, волжский.
- Дожидаются меня завтракать? - спросил Теркин.
- Стол накрыт. Пожалуйте.
Из передней он услыхал голоса направо, где поместился Низовьев, узнал голос таксатора и не вошел туда прямо, а сначала заглянул в свою комнату. Там Хрящев смиренно сидел у открытого окна с книжкой. В зальце был приготовлен стол на несколько приборов.
Хрящев встал, и они заговорили вполголоса:
- Имел беседу с господином таксатором, но патрона его еще не видал.
- И как вам показался этот Первач?
- Особа ловкая и живописная, Василий Иваныч.
- Вы с нами будете завтракать?
- Может быть, господину Низовьеву это не покажется?
- Это почему?.. При нем таксатор, а при мне лесовод... и мудрец, - прибавил Теркин и ударил Хрящева по плечу.
- Я хотел было ему представиться в ваше отсутствие, Василий Иваныч, да думаю: не будет ли это презорством?
- Очень уж вы скромны, Антон Пантелеич! - громче выговорил Теркин, оправляя прическу перед дорожным зеркалом. - Как вы сказали... презорство?
- Так точно. Старинное слово. Предки наши так писали и говорили в прошлом веке.
- А я думаю, что этого самого презорства теперь развелось и не в пример больше, чем тогда было.
- Надо полагать, Василий Иваныч, надо полагать.
Короткий, жидкий смех Хрящева заставил и Теркина рассмеяться.
- Так смотрите, Антон Пантелеич, выходите завтракать. Я вас представлю господину Низовьеву.
- Очень хорошо-с... Большой барин из Парижа не взыщет... Одеяние у меня дорожное.
Теркин затворил за собою дверь в залу и у двери в переднюю увидал таксатора.
- А я к вам, Василий Иваныч... Завтрак готов.
- За мной задержки не будет. Можно к Павлу Иларионовичу?
- А он к вам шел... Сейчас я ему скажу.
Первач отретировался, и к Теркину через минуту вышел Низовьев.
Он ожидал молодящегося франта, в какой-нибудь кургузой куртке и с моноклем, а к нему приближался человек пожилой, сутулый, с проседью; правда, с подкрашенными короткими усами на бритом лице, - но без всякой франтоватости, в синем пиджаке и таких же панталонах. Ничего заграничного, парижского на нем не было.
- Весьма рад, - заговорил он с легкой картавостью и подал Теркину руку.
Вежливость его тона пахнула особым барским холодом.
- Спасибо за гостеприимство, - сказал Теркин, чувствуя, что имеет дело с барином не такого калибра, как "Петька" Зверев. - А ежели не поладим, Павел Иларионович?
- Мне останется удовольствоваться беседой с вами.
- Вы с своим поваром ездите?
- Нет, мне приказчик приготовляет. Милости прошу. Николай Никанорыч, - обратился он к таксатору, - прикажите подавать!
Когда Первач вышел в переднюю, Теркин наклонился к Низовьеву и потише сказал:
- Со мной лесовод... Вы позволите и ему позавтракать с нами?
- Сделайте одолжение... Мне Николай Никанорыч говорил. Вы - у себя дома.
Низовьев обезоруживал своей воспитанностью, и неприятно-дворянского в нем ничего не сквозило. Да и по виду он был более похож на учителя или отставного офицера из ученых.
"Ужели он женолюб?" - подумал Теркин и никак не мог пристегнуть к нему какую-нибудь парижскую блудницу, требующую подношений в сотни тысяч.
- Антон Пантелеич! - позвал он Хрящева.
Тот вышел, стыдливо обдергивая борты своего твидового пальтеца.
- Имею честь кланяться, - выговорил он, скромно не подавая руки. - Антон Пантелеев Хрящев.
- Весьма рад, - повторил Низовьев, ласково ему поклонился и протянул руку. - Вы, я слышал, видели мою дачу?
- Точно так.
- И, смею надеяться, нашли ее в порядке?
- В изрядном порядке. Василий Иваныч сам вам сообщит.
Первач объявил, что кушанье сейчас подадут. Водка и закуска стояли на том же столе. Низовьев сам водки не пил, но угощал гостей все с той же крайней вежливостью. При нем и у таксатора тон сделался гораздо скромнее, что Теркин тотчас же отметил; да и сам Теркин не то что стеснялся, а не находил в себе уверенности, с какой обходился со всяким народом - будь то туз миллионщик или пароходный лоцман. Антон Пантелеич оставался верен себе: так же говорил и держал себя; такая же у него была усмешка глаз и губ, из-под которых выглядывали детские, маленькие, желтоватые зубы. Прислуживали приказчик и кучер.
За первым блюдом деловой разговор еще не завязался, и Теркин тотчас распознал в парижском барине- лесовладельце очень бывалого человека, превосходно усвоившего себе приемы русских сделок.