XXIII
В комнате Марфы Захаровны угощение шло обычным порядком. К обеду покупщик не приехал, а обед был заказан особенный. Иван Захарыч и Павла Захаровна волновались. Неспокойно себя чувствовал и Первач, и у всех явилось сомнение: не проехал ли Теркин прямо в город. Целый день в два приема осматривал он с своим "приказчиком" дальний край лесной дачи, утром уехали спозаранку и после завтрака тоже исчезли, не взяв с собою таксатора.
И в Саню забрело беспокойство. Она принарядилась особенно и ждала нового разговора с Теркиным. Первач сидел с ней рядом и хотел было начать прежний маневр; она отставила ногу и сейчас же отвернула голову в другую сторону. К концу обеда, когда пошли тревожные разговоры насчет леса и Первач начал делать намеки на то, что Теркин хочет "перетонить" и надо иметь с ним "ухо востро", ей сначала стало обидно за Василия Иваныча, потом она и сама подумала: "Кто его знает, может, он только прикидывается таким добрым и сердечным, а проведет кого угодно, даже Николая Никанорыча, не то что ее, дурочку".
И у тетки Марфы она стала с Первачом ласковее, позволила пожать себе руку под краем стола, много ела лакомств и чокалась с ним уже два раза наливкой.
- Марфа Захаровна! - окликнул Первач толстуху, сидевшую на диване, с соловеющими глазами и с папиросой, - она иногда курила. - А ведь Александре Ивановне взгрустнулось за обедом; господина Теркина поджидала.
И он подмигнул в сторону Сани. Та зарделась и нахмурила брови.
- Ничуть, ничуть!
- Да я вам говорю, что да.
- А я вам говорю, что нет.
Саня ударила даже кулачком по краю стола.
- Ну, чего вы спорите, дети! - остановила их тетка. - Милые бранятся - только тешатся!.. Саня, кушай наливку! Хочешь еще полрюмочки?
- Тетя... дайте мне покурить.
- Захотелось?
- Забыть свое горе желает, - ввернул Первач.
- Ах, какой вы гадкий... Хотела выпить за ваше здоровье и не выпью...
- Ну, ну, чокнитесь! - подсказала тетка.
Саня и Первач чокнулись. Она, с надутыми еще губками, улыбалась ему глазами и потянула из рюмки густую темно-красную вишневку.
- Спойте "Пловцов"! - пристала Марфа Захаровна.
- Ах, тетя, все "Пловцов"?.. Что-нибудь другое. Это старина такая!
- Нужды нет!.. Какие стихи!..
Река шумит,
Река ревет...
- Извольте петь! - скомандовал Первач.
Марфа Захаровна взяла гитару, и они запели втроем.
- Ах!..
Саня ахнула и вскочила с места.
Вошел Теркин. Он остановился в дверях и развел руками.
- Веселая компания! Желаю доброго здоровья.
- Василий Иваныч! Какая неожиданность!
Первач шумно отодвинул свое кресло и подбежал к нему. Марфа Захаровна начала застегивать верхние пуговки капота.
- Извините, пожалуйста! - залепетала она. - Мы по-домашнему.
- Пожалуйста, не стесняйтесь!.. Позвольте мне присесть, вот к Александре Ивановне.
Он казался очень возбужденным, и тон его ободрил и толстуху, и таксатора. Саня протягивала ему руку, все еще не овладев своим смущением. Ей вдруг стало совестно рюмки с наливкой, стоявшей перед ее местом. Она посторонилась. Теркин поставил стул между нею и Первачом.
- Марфа Захаровна! - весело окликнул он. - Вы и на гитаре изволите? Я тоже...
- Скажите, пожалуйста! Как это приятно! Но позвольте, не угодно ли вам... чего-нибудь? Или вы еще не кушали? Так я сейчас распоряжусь.
- Благодарю... Мы с Хрящевым попали к пчелинцу... И закусили там. Папушник нашелся... и медом он нас угостил... Но рюмку наливочки позвольте.
Все засуетились. Принесли рюмок и еще бутылку наливки сливянки. Теркин попросил гитару у Марфы Захаровны, заново настроил ее, начал расспрашивать, какие они поют романсы.
Тетка, с пылающими щеками, захмелевшим взглядом широко разрезанных глаз, улыбалась Теркину и через стол чокалась с ним.
- У Санечки голосок хороший, - говорила она сладко и замедленным звуком, - только она сейчас и застыдится.
- Хотите дуэт? - спросил он Саню.
- Да я, право, ничего не пою.
- Выдумывает. И у Николая Никанорыча приятный голос.
- Тогда лучше уж хором!
- Вот не знаете... чудесный романс, хоть и старинный... "Река шумит"?
- Ах, тетя! Все то же! - вскричала Саня.
- Отчего же не это? - спросил Теркин.
- Видишь! Видишь!
Марфа Захаровна разом задвигалась на своем диване, и пуговки капота опять стали расстегиваться.
Гитара загудела под пальцами Теркина. Он наклонился к Сане и тихо сказал ей:
- Что же вам со мной дичиться, Александра Ивановна? Я ведь ваш друг?.. Да?..
- Да... - выговорила Саня и больше ничего не могла сказать.
Присутствие Первача беспокоило ее. И вообще ей показалось, что Василий Иваныч делает все это "не в самом деле", как она говорила, а "нарочно". Он ее наверно осудит за эти послеобеденные "посиделки". И Николай Никанорыч сделался ей вдруг точно совсем чужой... Как бы хорошо было, если б он исчез!
- Что ж! Давайте, господа! Разом! - крикнул Теркин:
Река шумит,
Река ревет...
Все подхватили. Первач пел, сдержанно усмехаясь; Марфа Захаровна пускала свои бабьи визгливые ноты; голосок Сани сливался с голосом Теркина и задевал в нем все ту же струну жалости к этому "бутузику". Он ее мысленно назвал так, глядя на ее щеки, носик, челку, ручки... И он почуял, что она застыдилась.
Нянька не выдумывала. Ведь ее развращают понемножку, и Первач, быть может, уже целуется с нею.
Целуется; но вряд ли пошло дальше. Ему почему-то стало больно от мысли, что бедная девочка могла и зарваться с таким негодяем. Но он продолжал бить по струнам гитары, напускать на себя молодецкий вид.
- Вы на все руки! - сказал льстиво Первач, когда они допели первый куплет. - Марфа Захаровна, позвольте предложить за здоровье Василия Ивановича!
Все стали с ним чокаться. Сане тетка налила полную рюмку. Она протянула ее к Теркину, но сделала маленький глоток. До его прихода она уже выпила полных две рюмки, и щеки ее показывали это.
- Ваше здоровье! - тихо выговорила она.
Он еще раз чокнулся с нею и так же тихо, как и она, сказал:
- И за нашу дружбу!
Первач услыхал эти слова и вкось посмотрел на Саню из-за плеча Теркина.
"Уж не подстрелила ли она его?" - подумал он, но ревности никакой не ощутил.
Ему и это было бы на руку. Если Теркин возьмет его на службу компании, в звании главного таксатора, а Саня очутится директоршей, - и прекрасно! Он сумеет закрепить за собою доверие мужа и жены.
Пропето было еще несколько цыганских песен и романсов Глинки: "Вы не придете вновь, дней прежних наслажденья..." Теркин подпевал Сане на терциях.
Рюмки наливки она так и не допила.
- За ваше здоровье! - предложил он ей.
- Нет, довольно.
Она взглянула на него стыдливо и кротко, встала и сказала Марфе Захаровне:
- Тетя! Душно! Хочется в сад. Василий Иванович! Вы не пойдете?
- Мы все можем! - вмешался Первач.
- А вы забыли... папа просил вас зайти к нему... Он наверно проснулся. Тетя... вы посидите на диване?.. А я не могу! Совсем задыхаюсь здесь.
Саня выбежала.