XXVIII
- Вася!.. Прости!..
С этим воплем Серафима припала головой к нему. Рыдания колыхали ее.
- Что ты! Что ты!..
Теркин не находил слов. Руками он старался поднять ее за плечи. Она не давалась и судорожно прижимала голову к его коленам.
- Прости! Окаянную!.. Жить не могу... не могу... без тебя! - прерывистым звуком, с большим усилием выговаривали ее губы, не попадая одна на другую.
Все ее тело вздрагивало.
Так прошли минуты... Ему удалось поднять ее за плечи и усадить рядом.
Внезапный взрыв страсти и раскаяния потряс его, и жалость влилась в душу быстро, согрела его, перевернула взгляд на эту женщину, сложившийся в нем в течение года... Но порыва взять ее в объятия, осыпать поцелуями не было. Он не хотел обманывать себя и подогревать. Это заставило его тут же воздержаться от всякой неосторожной ласки.
С помутившимися, покрасневшими глазами сидела она у ствола, опиралась ладонями о дерн и силилась подавить свои рыдания.
- Полно, полно! - шепотом успокаивал он, наклоняясь к ней.
За талию он ее не взял и даже не прикоснулся к ее плечу кистью руки.
- Ты добрый, чудный... Я не оправдываюсь... Я, Вася, милостыни прошу! Все опротивело... вся жизнь... разъезды... знакомства... ухаживания... мужчины всякие, молодые, старые... Стая псов каких-то... Ужины... шампанское... франтовство... тряпки эти... - Она схватила свою шляпку и швырнула ее. - Не глядела бы!.. И таким же порывистым движением она прижалась к нему и положила голову на его плечо. - Вася! Жизнь моя!.. Не оттолкни!.. Возьми... Ничего мне не нужно... Никаких прав... Ежели бы ты сам предложил мне законный брак - я не соглашусь... Да и как я посмею! Тебя... тебя... слышать, сидеть рядом... знать, что вот ты тут... что никто не отнимет... никто, кроме... тебя самого или смерти... Да я умру раньше... Я это знаю. Мне хоть бы годков пять... Много... Хоть два года! Хоть год!
В ее отрывистой речи проглядывали неслыханные им звуки, что-то наивно-детское и прозрачное по своей беззаветной пылкости. Никогда и прежде, в самые безумные взрывы страсти, ее слова не проникали так в самую глубь его души, не трогали его, не приводили в такое смущение.
Он чуть не остановил ее возгласом: "Не нужно!.. Не говори так!"
Слезы подступили к глазам, он их уже ощущал в углах, и губы вздрагивали... Жалость к ней росла, жалость сродни той, какая пронизала бы его у постели умирающего или человека, приговоренного к смерти, в ту минуту, когда он прощается с жизнью и хватается за нее последними хватками отчаяния сквозь усиленный подъем духа.
Но больше ничего не было в сердце - он это сознал бесповоротно.
- Сима, - заговорил он нетвердо, боясь расплакаться, - ты меня тронула, как никогда... В любовь твою верю...
- Веришь! - вскричала Серафима и выпрямила стан. Глаза заблистали. Лицо мгновенно озарилось.
- Верю, - повторил Теркин и отвел от нее взгляд. - Но я прошу, умоляю тебя... Не насилуй моей души... Назад не вернешь чувства...
Докончить у него не хватило жестокости.
- Да-а, - протянула она глухо и поникла головой. Руки тотчас же опустились, и опять она уперла их ладонями в траву. - Я знала, Вася... могла предвидеть... Вы, мужчины, не то, что мы. Но я ничего не требую! Пойми! Ничего!.. Только не гони. Ведь ты один... свободен... Если ты никого еще не полюбил, позволь мне дышать около тебя! Ведь не противна же я тебе?.. Не урод... Ты молодой...
Серафима вдруг покраснела. Ей стыдно стало своих слов.
Оба промолчали больше минуты.
- Зачем... унижать себя! - вымолвил первый Теркин и почуял тотчас бесполезность своих слов.
- Унижать!.. - повторила она без слез в голосе, а каким-то особенным полушепотом. - Унижать! Разве я могу считаться с тобой! Пойми! Милостыни у тебя просят, а ты с нравоучениями!
Это его задело. Он поднял голову, строже взглянул на нее, и она ему показалась жалка уже на другой лад. Что же из того, что она не может жить без него? Как же ему быть со своим сердцем?.. Любви к ней нет... Ваять ее к себе в любовницы потому только, что она красива, что в ней темперамент есть, он не позволит себе этого... Прежде, быть может, и пошел бы на такую сделку, но не теперь.
От всего ее существа, даже и потрясенного страстью, повеяло на него только женщиной, царством нервов, расшатанных постоянной жаждой наслаждений, все равно каких: любовных или низменно-животных. Психопатия и гистерия выглядывали из всего этого. Не то, так другое, не мужчина, так морфин или еще какое средство опьянять себя. А там - исступление клинических субъектов.
Запах сильных духов шел от нее и начал бить его в виски. Этот запах выедал из сердца даже хорошую жалость, какую она пробудила в нем несколько минут назад.
- Не хочу лгать, Серафима, - сказал он твердо и сделал движение, которым как бы отводил от себя ее стан.
- Я не требую... Не гони!
- Не гнать! Значит, жить с тобой... жить... Иначе нельзя... Я не картонный. А жить я не могу не любя!
- Боишься? - перебила она и с расширенными зрачками уставилась на него.
- Боюсь?.. Да! Не стану таиться. Боюсь.
- Чего?
- Все того же! Распусты боюсь!.. Тебя никакая страсть не переделает. Ты не можешь сбросить с себя натуры твоей... С тобой я опять завяжу сначала один ноготок в тину, а потом и всю лапу.
- А теперь ты небось праведник?
Она достала шляпку, стала надевать ее.
- Не праведник. Куда же мне!..
- В гору пошел... Крупным дельцом считаешься.
- Потому-то и должен за собою следить... чтобы деньга всей души не выела.
Серафима поднялась на ноги одним движением своего гибкого тела.
- И все это не то!
Щеки ее мгновенно побледнели, глаза ушли в орбиты.
- А что же? - тихо спросил Теркин.
- Не барышню ли присматриваешь? - Она указала правой рукой в сторону дома. - Вместе с усадьбой и породниться желаешь?.. Ха-ха! И на такого суслика, как эта толстощекая девчонка, ты меняешь меня... мою любовь!.. Ведь она не женщина, а суслик, суслик!..
Слово это она схватила с злорадством и готова была повторять до бесконечности.
- Почему же суслик? - остановил ее Теркин и тоже поднялся.
Они стояли близко один к другому, и дыхание Серафимы доходило до его лица... Глаза ее все чернели, и вокруг рта ползли змейки нервных вздрагиваний.
- Ну, да!.. Мы влюбляем в себя крупичатые, раздутые щеки... И дворянскую вотчину нам хочется оставить за собою. А потом в земцы попадем... Жаль, что нельзя в предводители... Ха-ха!..
Смех ее зазвучал истерической нотой.
- Полно, Серафима! Как не стыдно!.. - еще раз остановил он ее.
- Если так... на здоровье!.. Прощай!
Она начала было выгибать на особый лад пальцы и закидывать шею, переломила себя, перевела плечами, натянула перчатки, отряхнула полы пальто, повернулась и пошла вверх, промолвив ему:
- Владей своим сусликом!.. Совет да любовь!.. Провожать меня не надо - найду дорогу... Дорогу свою я теперь знаю!..