XXXV
- Ах, няня, как ты копаешься! Поскорее! - кричала Саня в аллее, в нескольких шагах от обрыва, где на скамье виднелась мужская широкая спина и русая голова в черной низкой шляпе.
Федосеевна бережно несла блюдце с ягодами, посыпанными сахаром.
- Приспичило! Успеешь!
- Ну, подай... Я сама донесу.
Саня взяла у нее из рук блюдце и поцеловала ее в голову.
- Няня, милая! Спасибо!
Старуха смотрела ей вслед, заслоняя рукой глаза от последних лучей заката.
Вечер подходил к закату, - ласковый, теплый, с мириадами мошек по дорожкам цветника.
Вот Саня уже подбежала к скамье, где сидит ее жених. Сдержанная усмешка смягчает строгое лицо Федосеевны. Про себя она смекает, что счастие своей воспитанницы вышло через нее. Не наберись она тогда смелости, не войди прямо к приезжему, чужому человеку и не тронь его сердца - не вышло бы ничего.
И он за это не оставит. Не такой человек. Сейчас видно, какой он души. Успокоит ее на старости. И все здесь в доме и в саду будет заново улажено и отделано. Слышала она, что в верхнем ярусе откроют школу, внизу, по летам, сами станут жить. Ее во флигеле оставят; а те - вороны с братцем - переберутся в другую усадьбу. По своей доброте Василий Иванович позволил им оставаться в Заводном; купчая уже сделана, это она знает. Сам он ютится пока в одной комнате флигеля, рядом с нею.
Федосеевна еще раз, вполуоборота, поглядела на пару, сидевшую на скамейке, и пошла, не ускоряя шага, во флигель.
- Ах, какая земляника! Восторг!
Саня ела ягоды с ложки и немного причмокивала.
- Жаднюга вы! - проговорил Теркин и шутливо взглянул на нее.
Они еще были на "вы".
- Жаднюга, да, - кротко повторила она и даже вздохнула. - Люблю сладкое поесть. Разве это большой грех?
- Чревоугодием называется. - Ха-ха! чревоугодием! как страшно!
Но по лицу ее пробежала тень. Она вспомнила про после обеда у тети Марфы, про ее наливки и все, что от них вышло.
- Ей-Богу, я и наливки... полюбила...
- Оттого, что сладки?
- Да, да!
- А от сладкого-то зубки испортятся. Потом каяться будете.
- Буду! - вымолвила Саня и перестала есть землянику. - Довольно!
- Докончим! На двоих это не больно много.
"Зачем он говорит: "больно"? - подумала Саня. Говор Теркина показался ей совсем простым. Но это ее не огорчило. Весь он был такой статный, красивый, так хорошо одевался, по-своему, и так умно говорил со всеми и обо всем. Ей даже нравился небарский звук его речи и некоторые слова, вроде тех, что употребляют мужики и дворовые. Прискучили ей говор и склад речи ее теток и отца. У тети Марфы она знает вперед каждое слово: тетка Павла точно вся шипит или язвит и по книжке читает. У отца выражения благородные, только все одни и те же, и кажется, будто он говорит на каком-то заседании и отстаивает свое достоинство. От самого звука его голоса по ее спине пробегают всегда мурашки дремоты и челюсти начинает поводить.
- Дитятко вы мое!..
Теркин поставил блюдце ягод, откуда он их ел, на край скамейки, взял ее руку и поцеловал. Саня вся зарделась и робко прикоснулась губами к его голове. Жених был с ней сдержан, не лез целоваться, не позволял себе никакой фамильярности в жестах. Это ее трогало, и чувство почти дочерней нежности назревало в ней. Она прекрасно понимала его деликатность и каждый день, как только он утром встречался с ней с глазу на глаз и целовал в лоб, она стыдила себя мысленно, спрашивала: как могла она дойти с таксатором до таких "целовушек"? - ее институтское выражение.
- Закат-то какой! - продолжал с тихим волнением Теркин, отведя голову в другую сторону. - Посмотрите, как вправо-то, вон где за селом леса начинаются, в сосновом заказнике, стволы зажглись розовым светом.
- Да. Как красиво!.. Василий Иваныч. И все это ваше теперь!
- Не мое, а компанейское.
- Это все равно.
- Как все равно? Что вы, голубушка!
- Вы у них всему голова.
Саня обернулась к нему и дурачливо кивнула головой. Теркин рассмеялся и замолчал. Совсем еще неразумное чадо, барышня-институтка, не знает жизни, ума непрыткого, натуры рыхловатой. И он ее выбрал в подруги на всю жизнь!.. И никакой в нем думы и тревоги и жалости к своей холостой свободе.
"Чудно!" - вымолвил он про себя, чувствуя, как что-то простое, мужицкое, только без мужицкого презрения к "бабе", заливает его душу. Что тут разбирать да анализировать? Надо семьей обзаводиться; сладко и лестно - отдать свою тихую, прочную любовь вот такому немудрому, беззащитному "суслику". Это слово, брошенное Серафимой в припадке женской ярости, полюбилось ему.
- Василий Иваныч! - окликнула его Саня. - Посмотрите... там за селом вправо, за вашим лесом... дым какой... Что это? Неужели пожар?
Он встрепенулся, встал, отошел к самому обрыву, воззрился своими дальнозоркими большими глазами, и внутри его сейчас же екнуло.
Дым в надвигавшихся сумерках расстилался действительно правее от села, за сосновым заказником.
"Лесной пожар!" - выговорил он про себя, и ладони рук у него захолодели. Заказник шел по левому берегу Волги широкой полосой и сливался с другой лесной дачей.
- Ведь там предводительское имение? - спросил он быстро Саню.
- Кажется... Там он не живет... а завод у него...
- Завод?
Он начал ходить взад и вперед по площадке.
- Вы боитесь, Василий Иваныч, за ваш лес?..
- Только бы лес не горел! Выше этой беды нет!
Саня ничего не ответила и опустила голову.
В аллее показалась длинная фигура отца ее.
- Иван Захарыч! - громко окликнул Теркин. Пожалуйте сюда поскорее! Видите дым? Что это может быть?
Иван Захарыч двигался так же медленно. В домашней голубоватой тужурке, выбритый и с запахом одеколона, он курил сигару и шел, не сгибая колен. С самого дня продажи усадьбы он имел вид человека, чем-то обиженного и с достоинством носящего незаслуженный им крест.
- Что вы изволите? - спросил он чопорно.
- Да вот дым... Что это?
- Едва ли не леса горят, - процедил он.
- Едва ли!.. Ха-ха!..
Теркина взорвало. Он подошел к нему, взял его за пуговицу его сюртука и заговорил пылко и скоро:
- Ну, а если б вот на ваших глазах начало драть заказник - вы бы тоже ухом не повели, благо вы его продали?
- Не знаю-с...
- Вот так вотчинное чувство!.. Что не мое, то пропадай пропадом.
- Это еще далеко, - все так же чопорно и невозмутимо продолжал Иван Захарыч. - Там завод Петра Аполлосовича и еловый лесок... Где-нибудь там занялось; деревень в той местности нет; да и дым, надо полагать...
- Надо полагать! - чуть не передразнил его Теркин. - Да вы бы спосылали кого-нибудь.
Но он сдержал себя, приподнял шляпу и насмешливо выговорил:
- Извините... Потревожил ваше спокойствие.
До Сани долетел весь этот разговор.
На террасе показался в эту минуту Хрящев и добежал до них запыхавшись, бледный, но с решительным видом, какого у него еще никогда не подмечал Теркин.
- Что? - окликнул он его издали.
- Василий Иваныч! Пожар в имении господина Зверева. Завод загорелся и ельник. До заказника рукой подать. Надо действовать.
- Еще бы! Едем верхами! Коли нужно - сбить народ в Заводном. Иван Захарыч, вашими лошадьми я распоряжусь... А вас не приглашаю... Александра Ивановна, прощайте! - Он подбежал к ней и пожал ей только руку. - Не беспокойтесь! Может, там и ночевать придется.
Иван Захарыч пустил кольчики дыма вслед двух разночинцев, полетевших спасать заказник. Саня в сильном смущении опустилась на скамью.