Его Британского Величества корабль "Роял-Соверин". Палермо
Государь мой!
Объявление войны между Великобританией и Россией дает мне право требовать от вас сдать Российский Императорский фрегат "Венус", под вашей командой находящийся, эскадре Его Британского Величества, под моими повелениями состоящей.
При обстоятельствах, в которых вы находитесь, побег и сопротивление ясно невозможно и следствием бесполезного защищения будет только верная потеря храбрых людей, вам подчиненных. Потому надеюсь, что не принудите меня к прискорбной необходимости поддержать мое требование силой оружия. Ожидаю немедленного ответа и есмь
Государь мой!
Ваш послушнейший покорный слуга
Эдвард Торнброу.
Вице-адмирал синего флага и Командующий эскадрой Его Британского Величества в Палермском заливе
1808 года января 10 н. ст.
Капитан Ровлей, вручив письмо, изустно притом объявил нашему капитану, что он имеет от своего адмирала предписание дать время на размышление не далее, как токмо до полудня; что ежели фрегат в срок сей не будет сдан эскадре Его Британского Величества, тогда принужденными найдутся употребить силу. Капитан Андреянов, подав руку Ровлею, сказал ему: "Я ответом не замедлю, но вот вам мое честное слово, что фрегат мой никогда не будет вашим!" Потом, оборотясь к собравшимся на шканцах офицерам и служителям, продолжал: "Господа! Ребята! Мы вчера дали друг другу слово и теперь, когда наступает решительная минута, конечно, не отступим от него..." На сие офицеры и весь экипаж отвечал: "Умрем все и не сдадимся". Английский капитан, удивленный сим кликом, не спрашивая, что оный значит, и не вступая в разговор, пожелав нам доброго утра, уехал.
Мне поручено было отнесть письмо Торнброу к нашему министру. Пришед в дом последнего очень рано, я разбудил людей, но Дмитрий Павлович не спал и, услышав шум, тотчас ко мне вышел. Министр, пробежав письмо английского адмирала, спросил: "Что ж вы намерены теперь делать?" - "Капитан просит Ваше Превосходительство приказать написать по-английски или по-французски ответ, что мы ни под каким видом не сдадимся". - "На что писать по-французски, - возразил министр, - отвечайте ему по-русски, пусть себе читает {Сие тем более было справедливо, что англичане сами ведут все переписки с чужестранными державами на своем языке.}, а я чрез то выиграю часа четыре времени, постараюсь избавить вас от беды и, надеюсь, что фрегат не будет в руках неприятеля. Попросите капитана, чтобы переговоры старался сколько можно замедлить, а я сейчас еду к королю и королеве предложить им последнее средство сохранить фрегат, честь флага и вашу. Будьте покойны и тверды в своем решении, может быть, ныне же вечером мы вместе посмеемся над англичанами".
Вот ответ, который поручено мне было отвезть английскому адмиралу:
Ваше Превосходительство.
Находясь в гавани Его Величества Короля Сицилийского, союзной и нам дружественной; знав права нейтралитета и гостеприимства, кои доселе от всех просвещенных наций почитаемы были священными и ненарушимыми; я почитаю себя безопасным от вас. Имею честь быть
Вашего Превосходительства
Милостивого Государя!
покорный и послушный слуга
Кондратий Андреанов.
Его Императорского Величества
моего Всемилостивейшего ГОСУДАРЯ
Капитан-Лейтенант и Командующий фрегата "Венуса"
в Палермской гавани
1807 года декабря 27 дня с. ст.
Имея в шлюпке белый флаг, пристал я к "Роял-Соверин". Капитан корабля, встретив меня у лестницы и не допустив караульного офицера завязать мне глаза, пожав мне руку, сказал: "Вот как обстоятельства переменяются, и мы теперь неприятели; но, однако ж, никогда, конечно, не будем врагами. Англичанин и русский всегда будут уважать и любить друг друга". Между тем подошли мы к двери, шесть часовых с офицером отдали мне честь, мы вошли в каюту. Адмирал выступил вперед, поклонился, разорвал пакет, развернул письмо, наморщил брови, поднес письмо ближе к глазам, потом подошел к окну, еще раз посмотрел, хладнокровно улыбнулся и, подавая оное капитану, сказал: "Похоже на греческие литеры". Потом, обернувшись ко мне, продолжал: "Я не умею читать по-русски; вы говорите по-английски, то чтобы скорее кончить наше дело, объясните, в чем смысл письма вашего заключается?" - "Мне поручено только вручить его Вашему Превосходительству". - "Так вы хотите весть дипломатическую переписку". - Я молчал.
Адмирал взглянул на меня и, уразумев, что я отвечать не хочу, закинул руки на спину и начал ходить по каюте; при каждом обороте окидывал он меня с ног до головы суровым взором; я смотрел в окно или опускал вниз глаза. Адмирал остановился и, подумав несколько, наконец отрывисто сказал: "Пожалуйста, обождите, я позову вас, когда будет нужно". Я поклонился; вышел, меня проводили в кают-компанию. Знакомые офицеры, обступя меня, спрашивали: "Чем вы кончили?" - "Ничем", и разговор обратился на посторонние предметы. Подали чай, завтрак и газеты. Каждый офицер приглашал меня в свою каюту, потом водили меня по всему кораблю, считали, сколько ядер попало в него в Трафальгарском сражении, и, наконец, показали прекрасный арсенал на кубрике. Ружья, сабли, пистолеты, чистые и светлые как стекло; гвозди, рымы, блоки и прочие принадлежности расположены по стенам точно так, как в галантерейной лавке. Вышед наверх, я посмотрел на часы, и четыре часа уже прошло. Как англичане и у министра своего не могли, видно, сыскать, кто бы перевел письмо, то меня в сие время позвали к адмиралу в каюту.
"Садитесь. Вы не хотите сдаться? - так начал Торнброу. - И конечно думаете, что я не имею права взять фрегат ваш силой, или на что-нибудь надеетесь?" - "Мы сначала полагали, - отвечал я, - что вы для одного фрегата не нарушите должного уважения к королю, которому невозможно, как казалось, предать нас в руки неприятеля; надеялись, что Его Величество не потерпит, чтобы в его гавани, в его глазах, оскорблен был флаг того императора, который два раза возвращал ему престол; но теперь мы знаем ваше намерение и его мысли, не ожидаем ни от кого никакой помощи и почитаем себя обязанными исполнить то, что долг нам повелевает". - "Оставим рассуждения, - возразил адмирал, - и заключим тем, что вы должны сдаться, ибо переговоры наши иначе кончиться не могут". - "Одно средство, которое от имени капитана осмеливаюсь предложить Вашему Превосходительству, может вас и нас избавить нарекания: позвольте фрегату выйти из Палермо; позвольте нам воспользоваться принятым морскими державами правом и после 24 часов, не нарушая сих прав, не оскорбляя короля, мы в море, а не в гавани, сражаясь, решим, кому пред кем спустить флаг". Адмирал, никак не ожидавший такого предложения, взглянув на "Венус", видный в окно, сказал: "The bird, which is in a cage, more walue than in air (Птичка в клетке всегда лучше, нежели на воле). Не правда ли, что фрегат ваш весьма легок на ходу? Но неужели вы думаете ускользнуть от целой эскадры? Я не могу, однако ж, - продолжал адмирал, несколько подумав, - согласиться на предложение ваше, во-первых, что обязался бы ответом моему правительству за напрасное пролитие крови тогда, когда могу и без оного достигнуть своей цели; во-вторых, из личного уважения к русскому мужеству и щадя жизнь храбрых ваших людей, в других случаях могущих с пользой служить своему Отечеству, я не отнимаю у вас чести, предлагая сдаться целой эскадре; а не одному кораблю". - "Вашему Превосходительству уже известно, что мне поручено только доставить вам письмо и с ответом вашим возвратиться". - "Очень хорошо, я дам ответ, но последний, после которого не приму никаких возражений и предложений".
Капитан, пригласив меня в свою каюту, как кажется, имел поручение уговорить меня. Вот разговор мой с ним: "Неужели в самом деле вы хотите защищаться против пяти кораблей первого ранга; мужество в сем случае не у места; любящему свое Отечество должно беречь жизнь для лучших обстоятельств. Сдаться превосходному в силах неприятелю отнюдь не бесчестно, я вам мог бы привесть многие на сие примеры, но скажу только один: в прошедшую войну два наших корабля в тумане сошлись с испанским флотом и сдались без драки". - "Русские, - отвечал я на сие, - без сражения никогда не сдаются". - "Но в нынешнем положении, - возразил капитан, - кому-нибудь из нас надобно уступить, и это, конечно, вам. Если капитан и офицеры согласятся, - продолжал капитан, - сдаться без сражения, то не будут иметь причины жаловаться на плен. Вы в Англии будете в гостях, везде хорошо приняты, и особенно с моей стороны предлагаю вам дом мой в Лондоне". - "Свободным, а не пленным, я был бы обязан благодарить за вежливость вашу, г. капитан; но теперь повторяю вам, что я не уполномочен весть переговоры и, чтобы не тратить напрасно слов, прошу позволить мне возвратиться на фрегат". Тут доложили капитану, что едет министр Друммонд.
Я прохаживался на шканцах с офицерами, как вдруг подняли сигнал, и вскоре со всех кораблей баркасы с верпами пошли к кораблю "Эгль". Это значило, что решились взять "Венус" силой. Подошед к капитану, я просил его доложить адмиралу, не угодно ли ему будет дать мне, не медля, ответ. "Его Превосходительство, - отвечал мне капитан, - желает, чтобы вы остались здесь, а шлюпку вашу можете отпустить". - "Остаться здесь? Неужели, г. капитан, вы хотите задержать меня? Напомните Его Превосходительству, что я парламентер, и кто поверит, что меня задержали? Товарищи мои подумать могут, что я сам, по своей воле, у вас на корабле остался. Надеюсь, что английский адмирал без нужды и без причины так бесчестить меня не пожелает". - "Успокойтесь, - пожав мне руку, сказал капитан. - Поезжайте; очень, впрочем, жалею, что вы, будучи уже ранены, не хотите избавить себя опасности, которой могли бы избегнуть".
Во время, как я находился на английском адмиральском корабле, капитан наш ездил к министру, прося его не оставить своей помощью. Дмитрий Павлович отвечал ему: "Я с своей стороны по долгу службы сделаю все, что будет возможно; еду сей час к королю и предложу ему последнее средство избавить вас от рук англичан; впрочем, вы люди военные, и если предложение мое королем принято будет, а вы не рассудите оному последовать, в таком опасном случае сами собой располагать должны".
По возвращении моем на фрегат во 2-м часу по полудни, когда корабль "Эгль" начал уже завозами тянуться к гавани, из города показалась скачущая конница, потом артиллерия и, наконец, пехотная гвардия короля Сицилийского; на всех крепостях, чего прежде не делывали, подняли флаги. Множество экипажей стояли на Марино, окна и террасы домов, обращенных к гавани, покрыты были народом. Как фрегат стоял у оконечности Молы и мог быть атакован с левого борта, то мы, дабы закрыть корму, подтянулись ближе к пристани и, носом упираясь на корабль "Архимед", стали в таком положении, что корабль сей и за ним стоящие два неаполитанские фрегата при зажжении "Венуса" должны были вместе с нами лететь на воздух. Министр наш, воспользовавшись замедлением переговоров, успел спасти нас от алчности англичан. Он предложил королю фрегат наш взять лучше себе, нежели отдать его в своей гавани англичанам. Его Величество, объемлемый страхом и желая сохранить дружество с обоими своими могущественными союзниками, с благодарностью принял сие предложение г. Татищева. В третьем часу пополудни, когда корабль "Эгль" был уже от гавани на своем выстреле, прибыл к нам на фрегат уполномоченный от сицилийского министерства, полицеймейстер палермский кавалер Кастрони и вместе с ним от министра нашего секретарь посольства Александр Яковлевич Булгаков. Первый именем короля объявил: что фрегат со всеми принадлежностями, какие приняты будут, по заключении мира возвратится нашему правительству, офицеры и служители, когда согласятся сдаться без сражения, которое должно быть пагубно всему Палермскому порту, не будут почитаться пленными, а гостями, и при первом случае, по получении от императора Российского соизволения, или останутся до заключения мира с Англией в Палермо, или возвратятся в Россию; доставление и содержание по русскому штату король берет на себя. Секретарь посольства подтвердил, что Дмитрий Павлович исходатайствовал для нас сию капитуляцию и мы можем оной воспользоваться. Капитан, призвав всех офицеров и служителей на шканцы, объявил о предложении короля и требовал согласия. Матросы отвечали, что они согласны, если предложение будет принято капитаном и офицерами. Как условие было самое удовлетворительное, то капитан, по общему согласию, объявил полицеймейстеру, что фрегат на сбережение вручается королю Сицилийскому. Кавалер Кастрони призвал с корабля "Архимеда" 10 человек солдат, и в то самое время, когда английский корабль "Эгль" оборачивался бортом к "Венусу", дабы открыть огонь, вместо нашего поднят был на фрегате сицилийский флаг. Оставя на фрегате своем караул {Фрегат после был сдан сицилийскому правительству по описи, за общим подписанием уполномоченного от порта чиновника, нашего капитана, ревизора и секретаря посольства Александра Яковлевича Булгакова.}, мы переехали на Молу, взяли с собой флаг и отдали ему честь залпом из ружей и криком "ура!". Наследный принц Леопольд с герцогом Гессен-Филиппстальским первые подъехали к нашему фронту и благосклонно разговаривали с капитаном и офицерами, благодарили нас, что избавили короля от большого неудовольствия, и тотчас приказали бригадиру начальнику порта поместить матросов в упразднившемся монастыре, близ Молы находившемся, а для офицеров нанять дом в городе.
Англичане, видя себя так искусно обманутыми, все негодование свое обратили на сицилийский двор, а особливо на королеву, которую они называли душой русской партии. Друммонд, оскорбленный неудачей, жаловался Ее Величеству, но королева отвечала ему: "Мы поссорились за Англию с Россией и должны с сей сильной державой нести бремя войны; справедливость требует, чтобы мы пользовались и преимуществами, с вой ной сей сопряженными, а потому и требовали мы, чтоб фрегат "Венус" сдался нам. Кто может у нас оспоривать сию добычу?"
Министр наш, возвратившись от короля и королевы в то самое время, когда на "Венусе" подняли сицилийский флаг, подал ноту маркизу Чирчелли, в коей между прочим было сказано, что предложение, сделанное сего утра капитану фрегата "Венуса" английским адмиралом, и две ноты от сицилийского двора служат доказательством, что он действует с Англией совокупно против нас; что сколь велика ни была бы храбрость русских, фрегат, не имеющий даже пороху, не может сразиться с пятью линейными кораблями и не может противостоять морским и сухопутным силам целого государства, что пролитие крови в сем случае было бы безрассудно и что по сим уважениям русский фрегат вручается Его Сицилийскому Величеству. Министр оканчивал ноту, что слагает с себя звание посланника, снимает с дома своего герб российский {Во всей Италии дипломатический агент выставляет обыкновенно на воротах дома, им занимаемого, герб своего государства.}, оставаясь в Сицилии токмо до времени, как частное лицо.
Король искренне благодарил г. Татищева за то, что доставил Его Величеству средство дать государю императору довод своей нелицемерной преданности, не подвергая себя мщению англичан. "Что делать нам, островитянам, - сказал король, - где много воды, тут много и англичан!". Хотя чрез несколько дней, по настоянию г. Друммонда, прислали к монастырю, матросами нашими занимаемому, сицилийский караул и предложили ружья сложить в магазейн, тут же в казарме находившийся; но солдатам позволили носить тесаки, в инструкции же караульного сицилийского офицера было сказано: охранять нас от англичан, не допускать подозрительных людей в казармы и быть в полном распоряжении у дежурного российского офицера. Посему при сменах сицилийский офицер рапортовал нашему, а солдаты его, которые стояли на часах у ворот монастыря, повиновались нашим матросам, вместе с ними отправлявшим караул. Словом, с нами обходились как с друзьями и не почитали нас пленными. Таким образом кончилось к удовольствию обеих сторон дело, которое без присутствия духа российского министра и решительности капитана Андреянова могло бы иметь весьма невыгодные для нас последствия. За таковой подвиг тайный советник Татищев, при возобновлении дружественных сношений, был награжден от короля орденом Св. Фердинанда, а секретарю посольства А. Я. Булгакову пожалован орден Св. Константина.
До отъезда Дмитрия Павловича обходились с нами очень снисходительно; всеми удовольствиями, какие имели в продолжение пребывания нашего в Палермо, обязаны мы достопочтенному сему министру. Он представил нас королю и королеве, рекомендовал некоторым особам двора, которые в отсутствие его могли удовлетворять нуждам нашим, любил, чтобы мы чаще были у него, и старался доставить нам приятное времяпровождение. По отъезде министра мы сей час почувствовали, что лишились ходатая и защитника. Едва оставил он Палермо, людям уменьшили положенную порцию, потом временно стали удерживать и сию, так что матросы наши принуждены были искать работой пропитания. Дюку де Бельмонте, которого загородный дом находился близ казарм, русские оставили по себе памятник; ибо то, что предполагал он окончить в год, команда наша сделала ему в два месяца. Каменный утес был взорван, обделан и обращен в английский сад, долженствующий, по предполагаемому плану, служить наилучшим украшением окрестностей Палермо. Офицерам не давали никакого содержания и стороной подсылали подговаривать матросов в английскую службу. Неприятность следовала за неприятностью. 3-го морского полка рядовой Епифанов, по старому знакомству с английским сержантом зашед с ним в трактир, выпил лишнюю чарку. Англичанин, заметив, что товарищ его довольно весел, предложил ему принять английскую службу и в задаток давал ему несколько червонцев. Епифанов понял, для чего так усердно его потчевали. Приняв червонцы, бросил оные ему в глаза, вылил на голову изумленного сержанта остальное вино и вытолкал его из трактира на улицу. Английские наборщики, никакими хитростями не успевши подкупить ни одного из матросов наших, осмелились наконец брать их силой на корабли свои; и один раз, схвативши трех матросов, не успели увесть их, ибо караул, близ арсенала бывший, вступился за наших; англичане, получивши помощь со своего брига, прогнали было сицилийских солдат; но тут подоспели из казармы наши матросы, началась драка, которая, к счастью, кончилась только тем, что дерзких изрядно поколотили, принудили бежать и, отняв у них шлюпку, изломали оную в щепы. В другой раз в самом городе схватили было нашего матроса, но чернь отбила его, тут едва не дошло до кинжалов и каменьев; к счастью, полиция подоспела вовремя и до драки не допустила. Сии поступки не могли быть скрыты от короля; они возбудили в нем справедливое негодование. Его Величество приказал караул при казарме нашей удвоить и не пускать английских матросов далее арсенала.
По необходимости принуждены мы были, кроме работы в саду Дюка де Бельмонте, запретить людям нашим выходить из казарм; они хотя чрез сие и лишились многих других выгод, однако ж не только не роптали на нужду, но с твердостью отказались от предложений, делаемых им даже чрез караульных у казармы сицилийских солдат, вступить в английскую службу, и напоследок к концу пребывания нашего в Палермо, повинуясь приказанию капитана, не выходили даже за ворота. Когда стороной дали знать матросам, что если они хотят, то, несмотря на запрещение капитана, им позволят выходить для своих работ, кому куда угодно будет, и даже отпустят их одних без офицеров в Россию, то к чести всего экипажа должно сказать, что они предложение сие отвергли с неудовольствием и объявили, что они из повиновения своих начальников не выйдут и без них и в Россию возвратиться не хотят. После сего неудачного опыта с людьми нашими, под видом недостатка денег, предложили офицерам выдать только им одним жалованье; но мы также объявили, что одни без служителей не хотим иметь против них никаких выгод и, хотя в деньгах имели крайнюю нужду, но от принятия оных отказались. Все наши беды, как мы полагали, проистекали от маркиза Чирчелли, действовавшего в угодность англичанам. Он, услышав, что мы отказались от жалованья, и опасаясь, чтобы жалобы наши не дошли до королевы, призвал к себе лейтенанта Насекина, по знанию итальянского языка рекомендованного ему от Дмитрия Павловича для нужных сношений наших с правительством, ласково предложил ему отправить капитана с офицерами, для коих, как он сказал, и судно уже готово; а людей, как скоро сыщется другое, отпустят вслед за нами с условием, чтобы мы, офицеры, наперед дали честное слово не служить в продолжение войны против англичан. Насекин, поняв, к чему клонится такое предложение, отвечал: "Офицеры без людей, равно и они без нас, как уже вам известно, не могут и не должны согласиться одни без других отправиться куда-либо, и мы не только не дадим честного слова не служить против англичан, но и против вас; ибо мы сицилийцам не сдавались, мы здесь не пленные и слово короля отпустить нас при первом случае, без всякого условия, должно быть свято исполнено".
Министр, огорченный таким ответом, начал угрожать. Насекин повторил ему, что он, равно и его товарищи, привыкли уже не страшиться и самой смерти; конечно, не убоятся одних угроз министра, которому должно знать, что всякое насилие, от стороны его правительства русским сделанное, будет не только несправедливость, но и неблагодарность; и что он, полагаясь на праводушие короля и королевы, смело отвергает и впредь не примет никаких сих подобных предложений. Маркиз столько смутился сими последними словами Насекина, что, выходя из своего кабинета, во гневе ему сказал: "Если так, то могу уверить вас, что может завтра же перемените вы тон римлянина; я имею средства заставить вас делать то, что мне нужно".
Угрозы сии ничего не обещали нам хорошего. Капитан, знавши, что министр может обвинить нас пред королевой, в угодность англичан, поступить с нами, как ему вздумается, пригласил к себе на квартиру всех офицеров, дабы согласиться, как отразить сии нападки маркиза. В сие время дежурный офицер прислал сказать, что команда просит всех офицеров прийти в казарму. Это нас очень удивило. Капитан, будучи нездоров, поручил старшему лейтенанту Мельникову разыскать, кто первый осмелился сделать такое предложение и наказать в пример другим. Но должно представить наше негодование, когда караульный сицилийский офицер, встретивший нас за воротами монастыря, с торопливостью и в великом страхе объявил, что он не знает, что делать; что матросы наши не слушают его и нашего дежурного офицера, что самовольно отперли магазейн и разобрали по рукам сложенное в оном оружие. Едва вошли мы в казарму, беспорядочный шум при первом голосе начальников утих, и все без малейшего нехотения, по приказу г. Мельникова, тотчас стали во фрунт. Когда мы, разумеется в великом гневе, начали выговаривать и спрашивать, кто осмелился подать голос к неповиновению и бунту... Матросы Коптев, Афанасьев, солдат Епифанов первые вышли перед фронт, за ними сам боцман и еще человек десять лучших, исправнейших и доброго поведения людей. Первый из них, Коптев, так начинает: "Напрасно, Ваше благородие, называете нас бунтовщиками, извольте выслушать, и вы увидите, что мы никогда не думали выйти из повиновения; ибо очень знаем, что без начальников как без головы, а паче здесь, на чужой стороне, мы все пропадем. Правда, мы без спросу взяли ружья и порох; но взяли его для защиты вас, а не для другого чего. Вам известно, что мы отказались одни, без вас, отправиться в Россию, теперь мы слышим, что всех господ офицеров хотят посадить в тюрьму, а нас силой отдать на английские корабли; мы опасались исполнения того или другого, и как квартиры ваши в городе слишком от казарм удалены, то мы и осмелились просить вас к себе с тем, чтобы или защищаться против притеснения, или неразлучно с вами идти в тюрьму, и что теперь прикажете, мы все готовы исполнить". После угроз наших, когда уже все было приготовлено к строгому наказанию начинщиков, изумление, переход от гнева и огорчения к радости и удовольствию представить и описать невозможно. Когда Коптев простыми словами, но смело объяснил мысли всех своих товарищей, и когда некоторые из офицеров промолвили: однако... то он, положив шапку наземь, сказал: "Я начинщик, меня одного и наказывайте". При сем слове и самые строгие из нас невольно опустили глаза вниз. После нескольких минут красноречивого молчания, когда с одной стороны поражены были справедливостью представления, с другой со смирением ожидали приговора начальнического и наказания, никто из офицеров не смел в другой раз повторить многозначащее "однако"... Я едва мог удержаться, чтобы не обнять Коптева, и дожидал с нетерпением, что скажут старшие меня, а когда сии, как бы по невольному движению, сказали: "Коптев, ты прав!", то я, подошед к нему, сказал: "Коптев, ты молодец, славный матрос, ты благородный человек". Все офицеры, переменяя потом тон, смягчив голос, как бы не смея приказывать такой команде, которая благородной решимостью и преданностью заслужила нашу признательность, старались ласковыми словами внушить, что взяться за оружие было бы дело безрассудное, что такой поступок будет нам пагубен и что мы до решения нашей участи останемся в казарме и на квартиры не пойдем. После сего матросы без малейшего противоречия сложили оружие на прежнее место. Сицилийский офицер, ожидавший дурных для себя последствий, будучи в восхищении от такой скорой перемены в расположении людей и для него непонятной подчиненности, ломая руки, восклицал: "O! che Gente, che Gente! (какой народ!)". Когда бригадир, которому мы поручены были, по уведомлению караульного офицера приехал, то мы ему объявили об угрозах министра и о своем намерении остаться с матросами в казарме и ни под каким видом с ними более не разлучаться. "Будьте покойны, - отвечал бригадир, - король и особенно королева вас столько уважают, что министр не осмелится употребить против вас насилие; он по печальной для всех нас зависимости от англичан старается угрозами побудить вас к какому-либо беспорядку, дабы представить оный королю, разлучить вас с людьми, сделать тем угодность Друммонду, а более Торнброу, которому очень хочется иметь на своих кораблях русских матросов".
Дабы и впредь оградить себя от нападков маркиза Чирчелли, на другой же день по болезни капитана пять офицеров пошли во дворец с просьбой. Королева удостоила принять нас первых. Когда мы введены были в ее кабинет, Ее Величество уже ожидала нас у самых дверей и, взяв бумагу, не читая ее, милостиво сказала: "Объясните мне, в чем ваша нужда, я за удовольствие почту во всем удовлетворить вас". Когда Насекин в коротких словах пересказал разговор его с министром, то королева отвечала: "Я не понимаю, почему сделали вам эту неприятность; впрочем, кажется, когда отпускают французских офицеров, то они очень охотно дают честное слово; но и то правда, что они никогда его и не держут". Насекин в ответ на сие осмелился представить Ее Величеству, что в царствование Екатерины II был пример, что один офицер, находясь в плену у шведов и давши слово в продолжение войны не служить против них, по прибытии в Россию был за то отставлен от службы. Ее Величество, благосклонно выслушав, отвечала: "Очень вам верю, и сие ваше обыкновение не давать честного слова похваляю; но вы у меня не пленные; надеюсь, что вы сами такими себя не почитаете, боюсь, однако ж, не огорчили ли вас чем-либо более, нежели словами; ибо нам невозможно русских почитать своими неприятелями; один Бог и ваш император моя единая надежда; так, один Александр, - продолжала она с чувством и подняв к небу глаза, - один только он твердая опора притесненных и только ему одному возможно прекратить сей хаос... Успокойтесь, я отпущу вас без всякого условия, как моих друзей; выбирайте гавань, куда будет способнее вас доставить, и вы немедленно отправитесь". Обещание королевы было в точности исполнено; нам выдали все, что следовало, сверх положенного по нашему морскому уставу. Король за доброе и примерное поведение людей, которые в пятимесячное пребывание в Палермо заслужили общую похвалу, пожаловал нам особенно на путевые издержки, и наконец после многих неудовольствий, по желанию нашему, на двух нанятых купеческих австрийских судах 12 апреля 1808 года мы отплыли в Триест, где стояла эскадра капитан-командора Салтанова. Таким образом, с честью, с оружием и барабанным боем перебрались мы на суда, на которых на большой мачте подняли мы российский, а на передней белый переговорный флаг.