14
Часы с кукушкой пробили двенадцать ночи. Сейчас же раздался звон в другом конце комнаты. Там находилась еще пара часов. Никита Родионович с любопытством стал разглядывать их. Это были старинные часы в красиво и тонко отделанных футлярах, вероятно, еще недавно украшавшие залы музея.
Комната напоминала собой антикварный магазин. Все стены были завешаны картинами в дорогих рамах; на столах, этажерках стояли статуи и статуэтки из бронзы, фарфора, серебра; за стеклами шкафов виднелась посуда — баккара; столы, стулья, диваны были сделаны из дорогого дерева. На огромной кровати, занимавшей простенок между двух окон, могли спать по меньшей мере четыре человека.
Дом принадлежал Францу Клеберу, видному биржевому маклеру, недавно возвратившемуся из Белоруссии. Уже второй месяц жили здесь друзья. Сюда, в этот город, командировал их Юргенс для прохождения практики в оперативном радиоцентре и окончательного завершения длительной разведывательной подготовки.
Раскуривая сигарету за сигаретой, сидел Никита Родионович, погруженный в думы.
Ему не совсем ясно было, почему их держат здесь такой продолжительный срок, когда двухнедельная практика на радиоцентре показала, что и он, и Грязнов овладели в совершенстве профессией радиста.
«Невозможно представить, чтобы Юргенс забыл своих учеников, — думал Ожогин. — Хотя теперь ему, может быть, не до нас. А возможно, что и сам он уже покинул Германию.»
Во всяком случае, эта командировка не явилась пустым препровождением времени и не прошла бесследно. И из нее друзья смогли извлечь немалую пользу. Во время дежурства на радиоцентре Ожогин и Грязнов сумели установить место пребывания четырех вражеских радистов, действующих на советской территории. Об этом незамедлительно было сообщено на «большую землю».
«Враг хитер и коварен, но вы, друзья, должны оказаться хитрее и умнее его», — вспомнил Никита Родионович напутственные слова командира бригады Кривовяза.
Никита Родионович всегда возмущался, когда слышал бахвальство и болтовню кое-кого из друзей, считавших гитлеровцев только ничтожными трусами, идиотами, дегенератами. Питая к оккупантам смертельную ненависть, он не считал их глупцами и всегда говорил, что-тот, кто говорит подобное, недооценивает силы врага й принижает значение побед, одержанных советским народом над врагом.
— Враг неглуп, но мы должны быть умнее, — пробормотал вслух Ожогин. — Иннокентий Степанович прав, тысячу раз прав...
И невольно всколыхнулись воспоминания.
Что сейчас делают Кривовяз, Изволин, Сашутка, да и все боевые друзья?
Каждый день приносил новости. Союзные войска вступили в Бельгию, Голландию, Люксембург, Германию; Советская Армия освобождает от гитлеровцев Венгрию, Югославию, Чехословакию.
«Остались ли живы друзья, все ли дождутся победною дня?» — думал Никита Родионович.
Стрелка приближалась к часу. Скоро должен был прийти из радиоцентра Андрей.
Ожогин уже давно заметил, что, находясь неразлучно с Андреем в течение более года, они, будучи наедине, подчас не знали, о чем говорить. Кажется, все пересказано, все переговорено. Лежат рядом, думают каждый про себя или перебрасываются отдельными фразами. Все ясно с полуслова, понятны даже жесты, взгляды. А вот стоит лишь остаться одному, как охватывает какое-то чувство беспричинной тревоги, чего-то нехватает.
Вот и сейчас Никита Родионович не мог уснуть, не дождавшись Андрея.
И ничего, конечно, особенно нового Андрей не принесет, ничем не обрадует, а только вздохнет, войдя в комнату, скажет, как обычно: «Ну, все в порядке», и начнет укладываться спать. Да и Никита Родионович, очевидно, ничего не скажет, а тоже ляжет спать.
Ожогин улыбнулся.
Как-то вернувшись поздно домой, он застал Андрея бодрствующим.
— Чего не спишь? — спросил он.
— Одному не спится что-то, — ответил Грязнов.
Значит, и с ним происходит то же самое.
В городе завыли сирены, захлопали зенитки. Никита Родионович поспешил к окну. До слуха явственно донесся рокот моторов. В комнату вбежал бледный Франц Клебер. Бомбежка вызывала у него припадки малодушия и трусости. Трясущимися губами, заикаясь, он проговорил топотом, как бы боясь, что его кто-нибудь услышит:
— Опять налет... Что же будем делать?..
Внутри Ожогина мгновенно поднялась злоба. Ему хотелось прямо и грубо сказать немцу словами русской поговорки: «Что посеяли, то и пожинаете», но он сдержал себя и только безразлично пожал плечами.
— Господи, что только творится, — пробормотал Клебер и начал проверять, плотно ли завешены окна.
Грохнули первые разрывы бомб и, как бы в ответ им, еще яростнее захлопали зенитки. Дом содрогался и шевелился, точно живой, с потолка сыпалась штукатурка, жалобно дребезжали оконные стекла, звенела посуда в шкафу.
Клебер бросился в угол, за большой холодильник, и опустился на колени.
Разрывы, одиночные и серийные, сотрясали воздух. Потом фугаска ухнула где-то близко. Свет мгновенно погас. Взрывная волна в крайнем окне вышибла стекла
и сорвала маскировку. В комнату хлынули потоки холодного воздуха.
Никита Родионович быстро одел шляпу, пальто и направился к выходу. В доме оставаться было небезопасно.
— Господин Ожогин, куда вы? — завопил Клебер.
Как бы не слыша вопроса, Никита Родионович вышел в переднюю, но, вспомнив, что в шкафу стоит чемоданчик с рацией, вернулся в комнату. Клебер куда-то исчез. Захватив рацию, Ожогин через черный ход спустился по лестнице и вышел в сад.
В воздухе стоял грохот от рева бомбовозов, разрыва бомб и стрельбы зениток. Лучи прожекторов беспорядочно рассекали темноту неба, скрещивались, собирались в пучки, вновь расходились. В разных концах города уже полыхали пожары и над крышами метались яркие языки пламени.
Осколки рвущихся зенитных снарядов со свистом шлепались о крышу, врезались в землю.
Никита Родионович прошел в глубь сада, в кирпичную беседку, и сел на скамью.
— Хорошо... — шептали его губы после каждого нового взрыва. — Очень хорошо...
Шесть дней назад Ожогин сам лично сообщил на «большую землю» о том, что город запружен воинскими частями: на кладбище расположились танковые части, прибывшие своим ходом с запада; на вокзале все пути забиты эшелонами с военным грузом; на бывший гражданский аэродром, рядом со стадионом, с неделю назад перебазировалось большое соединение тяжелых бомбардировщиков; в тупике, за элеватором, укрытый маскировочными сетями, стоит состав цистерн с горючим.
Друзья с нетерпением поджидали сталинских соколов, и вот они сейчас добросовестно, со свойственной советским людям деловитостью хозяйничали над городом.
От радостною сознания, что врагу наносится удар в уязвимое место, Никита Родионович забыл даже об опасности, которой подвергался сам, оставаясь в саду. Дом Клебера был расположен недалеко от кладбища, и бомбы падали очень близко. Лишь когда послышался особенно зловещий и до жути близкий рев в воздухе, Ожогин выскочил из беседки и прыгнул в отрытую рядом узкую щель. В первое мгновение он даже не почувствовал под собой что-то мягкое. Было не до этого. Земля задрожала, и невероятной силы взрыв потряс воздух. Посыпались комья земли, щепки... Только стряхнув с себя весь этот мусор, Ожогин понял, что лежит на ком-то. Под ним был человек. Никита Родионович попытался подняться из щели, но вблизи вновь ухнули два разрыва, и он невольно снова опустился. А когда гул самолетов стал удаляться, Ожогин, наконец, спросил:
— Кто вы?
— Это... это я, господин Ожогин... Конец, видно, пришел, — пробормотал Клебер.
— Вам-то еще не конец, — усмехнулся Никита Родионович, — а что касается вашего дома, то, кажется, ему действительно капут.
— А? Что? — спросил Клебер.
— Я говорю, — громко сказал Ожогин, — что в ваш дом, очевидно, бомба угораздила...
— Вы что? Бросьте шутить! — и Клебер вскочил на ноги.
Щель находилась в глубине сада, и дом был закрыт частыми деревьями.
Бомбовозы рокотали где-то над окраиной города, взрывы прекратились. Постреливали одиночные зенитки. Ожогин и Клебер вылезли из щели и направились к дому.
Предположение Никиты Родионовича подтвердилось: двухэтажный особняк превратился в груду развалин...
Несколько минут Клебер находился в состоянии полного оцепенения. Он как-то тупо смотрел в одну точку, а потом вдруг заговорил, захлебываясь:
— Картины... картины... бронза... ковры... хрусталь.. Я собирал два года. Всю Белоруссию облазил... мне это стоило сил... я подвергал жизнь опасности... я хотел... я... я, — и, схватив себя за горло, Клебер дико, исступленно захохотал.
В наступившей тишине дикий смех заставил Ожогина вздрогнуть.
А Клебер хохотал, подняв руки к небу, издавая нечленораздельные звуки. Потом, перебравшись через развалины дома и угрожая кому-то кулаком, он устремился по заваленному грудами щебня тротуару вдоль улицы.
— Рехнулся, — сказал вслух Ожогин. — Будете знать, что такое война и как она может обернуться...
Пока Никита Родионович лазил по развалинам с нетвердой надеждой обнаружить что-нибудь из своих вещей, подошел Грязнов.
— Вот это да, — обрадовался он, — а я прямо с ума сходил, все беспокоился, что с вами. Как вы спаслись?
— Своевременно вышел, Андрюша, — спокойно ответил Ожогин.
— Что же делать? — спросил Грязнов, недоуменно оглядываясь кругом. — А рация?
— Я и о ней позаботился, она в саду, в беседке...
— В городе ад. Передать трудно. Радиоцентра уже не существует...
— Как?
— Очень просто. Два прямых попадания...
— Здорово! Ну, мы плакать не будем, — коротко заметил Никита Родионович и направился в сад к беседке.
Грязнов шел за ним, рассказывая о результатах бомбардировки. Железнодорожный узел выведен из строя, груженые эшелоны горят, но больше всего досталось аэродрому. Стоявшие там самолеты запылали в первые же минуты бомбежки и осветили все вокруг, дав возможность нашим летчикам бомбить прицельно.
— Я успел принять радиограмму, — сообщил в заключение Грязнов.
— Что запрашивают?
— Просят сообщить подробно результаты налета.
— Ну, результаты что надо.
— Я тоже так думаю. — Он помолчал несколько секунд. — Что же делать теперь? А Клебер где?
— По-моему, он свихнулся...
— Ну, этого мародера не жаль, — сказал Андрей.
Укрывшись пальто, друзья улеглись на скамьях в беседке, но уснуть не смогли. Давал себя чувствовать ноябрьский холод. Мерзли ноги, руки. Когда начало светать, стало видно, что изморозь покрыла крышу беседки, деревья, сухую траву.
— Вот и зима подходит, — заметил Никита Родионович.
— Четвертая военная зима, — добавил Андрей, — и, кажется, последняя...
— Ну, пойдем, — предложил Ожогин.
Город после налета был неузнаваем. В разные концах его полыхали пожары. Многие здания лежали в развалинах. Тротуары были завалены обломками кирпича, досками. Дорогу преграждали мотки проволоки, глубокие воронки, вырванные с корнями деревья, поваленные силой взрывной волны телеграфные столбы.
Изредка встречались одинокие прохожие. Горожан в городе осталось мало. Еще месяц назад, когда впервые появились советские самолеты, население эвакуировалось. Кто выехал на запад, кто укрывался в окрестные деревнях. Город заполняли военные.
На южной окраине, за полотном железной дороги, где начинались дачи, Ожогин и Грязнов вошли во двор. В глубине его стоял небольшой светлый коттедж. Тут жил капитан Вайнберг, к которому они были прикомандированы.
Их встретила одетая по-зимнему, со следами бессонной ночи на лице, хозяйка дома. Обычно приветливая и любезная, сейчас она была несловоохотлива. На вопрос друзей, где капитан Вайнберг, немка сухо ответила, что он выехал и больше не вернется. Для них, русских, он ничего не передавал. Захлопнув дверь, она исчезла.
Ожогин и Грязнов посмотрели друг на друга и задумались.
— Вот тебе, бабушка, и юрьев день, — сказал разочарованно Ожогин.
В другом конце города жил некий Кредик. Ему капитан Вайнберг представлял Ожогина и Грязнова в первый день их приезда. Надо было итти искать Кредика. Но это оказалось не легко. По сообщению владельца дома, Кредик у него не жил, а лишь принимал посетителей. Однако уже в течение двух недель Кредик не появлялся вообще. Записав примерный адрес, по которому можно было найти Кредика, друзья зашагали вновь. В узкой, кривой улочке они отыскали дом вдовы Бергер, еще молодой, но уже сильно располневшей немки. С растрепанными волосами, в потертом, изодранном, усыпанном блестками халате Бергер казалась вырвавшейся из драки.
— Господин Кредик ночует у Гольбаха, — ответила немка и почему-то покраснела.
Она объяснила, что Гольбах держит магазин фотоаппаратов «Цейс-Икон» в центре города, рядом с бензозаправочной колонкой.
— Крыса бездомная, — процедил сквозь зубы Андрей, когда они спускались по скрипучей деревянной лестнице.
Но у Гольбаха друзья также не нашли Кредика. Он, оказывается, два дня назад перебрался куда-то за город. Куда именно — никто оказать не мог. Около часа друзья ходили у разрушенного здания радиоцентра в надежде встретить кого-либо из операторов или техников, работавших на нем. Но никто не появлялся.
— Будь проклята вся эта история! — выругался всердцах Никита Родионович.
Давал себя чувствовать голод, но подкрепиться было негде. Столовая радиоцентра тоже была разрушена. За марки никто ничего из продуктов не продавал.
— Вот попали в переплет, — стараясь быть веселым, сказал Андрей. — Еще побираться придется.
Ожогин о чем-то сосредоточенно думал, насупив свои густые брови.
— Пойдем к коменданту, — сказал он, — другого ничего не придумаешь... Покажем документы, а там видно будет...
На пути к комендатуре, около сгоревшего трехэтажного здания местной нацистской организации, их кто-то окрикнул:
— Господин Ожогин!
Никита Родионович и Андрей оглянулись. К ним быстро подходила, с маленьким кожаным саквояжем в руке, Клара Зорг. На ней были темное драповое пальто, шерстяная шаль.
— Я вас увидела с противоположной стороны и еле догнала... Как вы быстро идете... — и она протянула руку Ожогину, а затем Грязнову.
Клара похудела, стала бледнее, но попрежнему была красива.
— Вот неожиданная встреча, — заключил Никита Родионович после приветствия. — Вы давно здесь?
— Позавчера приехали и попали под бомбежку... Не везет... А вы как оказались в этих краях?
Никита Родионович рассказал.
— Куда вы сейчас держите путь? — спросила Клара, беря под руку Ожогина.
Глаза ее блестели. Она их то прищуривала, то широко раскрывала. Клара не могла скрыть радости и волнения, охвативших ее при встрече.
— Итти нам некуда, — ответил Грязнов, — и службу и жилье разбомбили. Думаем до комендатуры добраться.
— Разбомбили? Вот это замечательно! — весело рассмеялась Клара, обнажив ровные, белые зубы. — Значит, вы бездомные? Ну, попробуйте теперь отвертеться от меня... Муж будет очень рад... Он часто вспоминал о вас...
— Ругал, наверное? — улыбнулся Ожогин.
— Ну, конечно, ругал, — рассмеялся Андрей.
Непосредственность и радость Клары передались друзьям.
— Как не стыдно, — с укором в голосе заметила Клара. — Наоборот, редко о ком из русских держался муж такого хорошего мнения, как о вас. Он вас считает настоящими друзьями немцев...
«Немцев — возможно, но только не гитлеровцев», — хотел ответить Никита Родионович, но сказал другое:
— А вы вспоминали?
Клара ничего не ответила, а лишь заглянула в лицо Ожогина и крепко, как могла, сжала его руку.
Всю дорогу она рассказывала об отъезде из России, о том, как мужа командировали вначале в Берлин, затем на фронт, потом в Мюнхен, затем опять на фронт и, наконец, сюда.
— Вы, наверное, господину Зоргу не особенно доверяете, коль скоро везде и всюду следуете за ним? — пошутил Андрей.
Клара рассмеялась и кокетливо спросила:
— Неужели это чувствуется?
— Это можно заключить из ваших слов, — ответил Грязнов.
— Ошибаетесь, муж, не спрашивая меня, таскает меня всюду за собой. Видимо, он не надеется... — И она вновь пожала руку Никиты Родионовича.
Друзья и не заметили, как оказались в той части города, где еще вчера стоял прочный и нарядный дом Клебера. Пройдя всю кладбищенскую улицу, они пересекли рынок, посреди которого зияла огромная воронка, и вышли в переулок, сплошь заставленный грузовыми и легковыми автомашинами. В конце переулка, у небольшого домика с нависающим над тротуаром мезонином, Клара постучала в окно.
— Звонок не работает, — заметила она, — нет тока.
Дверь открыл сам Зорг. Он был в военных брюках, сапогах, но в нижней сорочке.
— Вот кого я тебе привела, — сказала Клара.
Зорг был поражен неожиданным появлением своих прежних учеников и стоял несколько мгновений, широко открыв глаза. Друзья не заметили в нем никакой перемены. У него был все тот же спортивный вид.
— Что же мы стоим? — спросил он вдруг. — Вот чудеса! Заходите, пожалуйста!
Проведя гостей в маленький зал, Зорг быстро одел мундир, шинель и, объявив, что сейчас организует завтрак, вышел из дому.
Когда Андрей умывался в туалетной комнате, Клара подошла вплотную к Никите Родионовичу, разглядывавшему карту на стене, и, взяв его за пуговицу пиджака, тихо и взволнованно сказала:
— Мне нужно многое рассказать вам... очень многое... и обязательно сегодня. Вечером приходите на то место, где мы сегодня встретились. Приходите во что бы то ни стало... Я умоляю вас об этом. Хорошо? Вы даете слово?
Никита Родионович заметил, что руки у Клары дрожат и что она очень возбуждена.
— Хорошо, — ответил он. — Во сколько?
— В семь часов... нет, лучше в восемь. Но только обязательно, иначе будет поздно. Завтра мы должны улететь... рано утром. — Клара пристально посмотрела в глаза Ожогину. Она, казалось, глазами хотела ему передать свои мысли. — Вы поняли меня? — и Клара опустила трепетавшие веки. — Ровно в восемь... обязательно.
Никита Родионович хотел задать ей вопрос, но не успел. Послышались шаги Грязнова, а через несколько минут возвратился нагруженный свертками Зорг.
Клара отошла к шкафу и начала доставать посуду. Зорг помотал ей. Расставив на столе три бутылки с вином, он раскупорил их, затем открыл рыбные и мясные консервы, компот из груш, нарезал тоненькими ломтиками копченую колбасу и, наконец, повесив на плечо полотенце, стал перетирать тарелки и бокалы.
Завтрак проходил оживленно. Друзья удивились радушию и неподдельной радости, с которой их встретил Зорг. Зорг разоткровенничался и сообщил, что он теперь работает в разведке Министерства иностранных дел.
— Война проиграна, — сказал он без тени сожаления и досады. — Мне это ясно было еще там, у вас в России. Но падать духом мы не собираемся. Нехороший осадок оставляет возня всевозможных заговорщиков, но при сложившейся ситуации такие явления неизбежны...
Зорг ел и пил с аппетитом и заставлял Ожогина и Грязнова следовать его примеру.
Клара, наоборот, почти ничего не пила и очень мало ела. Она, казалось, с трудом сдерживала себя, чтобы не сказать какую-нибудь колкость мужу, и изредка останавливала на Ожогине не то вопросительные, не то сочувственные взгляды.
— Тебе нездоровится, что ли? — спросил ее сухо Зорг.
— Да, немного... — так же ответила Клара.
— Поди отдохни... — предложил он.
Клара вздохнула, молча поднялась и вышла из комнаты. На несколько секунд воцарилось молчание, которое нарушил Зорг.
— Завтра мы вылетаем в Аргентину, — оказал он.
Никита Родионович почти не услышал сказанного и не придал ему никакого значения. Он размышлял о том, что хочет сказать ему Клара.
— В Аргентину? — спросил Грязнов, чтобы поддержать разговор.
— Да! — ответил Зорг. — Не все еще потеряно для нас.
Последнее уже отлично слышал и Ожогин.
— Это хорошо, когда не утеряна надежда, — счел нужным заметить он.
Зорг улыбнулся.
Наци ее не теряли и не потеряют. Он тщательно пережевал кусок копченой колбасы и глотнул. Нельзя думать о реванше без Латинской Америки, без Аргентины. Гитлер говорил, что в Южной Америке наци создадут новую Германию, что все, в чем нуждаются, они найдут там. Им нечего предпринимать, подобно Вильгельму-завоевателю, высадку армий для того, чтобы овладевать землями и странами. Они не будут добиваться цели силою оружия. Их бойцы невидимы.
Никита Родионович вспомнил, как еще до войны ему попалась книга Карлтона Бильса под названием: «Свастика над Андами», в которой шла речь об активном проникновении гитлеровцев в страны Южной Америки.
Фашистский переворот в Аргентине, свержение правительства в Боливии, ряд заговоров в Чили, попытка убийства президента в Мексике и переворот в Эквадоре, — все это вместе взятое — наглядное свидетельство того, что и в период войны гитлеровцы принимали через свою агентуру вое меры для завоевания надежных позиций за океаном.
Зорг наполнил бокалы друзей, поднял свой. Выпив вино и шумно вздохнув, он продолжал:
— Я вам назову цифры. Преуменьшенные, но много значащие, а выводы делайте сами. В Бразилии, например, живет сейчас немцев без малого миллион, в Аргентине — более двухсот тысяч, столько же, примерно, в Чили, в Парагвае и Уругвае — не менее чем сорок тысяч. Это не случайно. — Зорг рассмеялся. — Это что-нибудь да значит... Там наши ключевые позиции, там наше, если можно так сказать, предмостное укрепление... — Он отпил глоток вина и, воодушевившись еще более, продолжал: — Вы можете спросить, почему я лечу именно в Аргентину, а не в Бразилию, не в Чили, не в какой-нибудь Уругвай. Я отвечу. В сравнении со всеми странами Южной Америки, Аргентина наиболее развита и наименее зависима от Соединенных Штатов. Она тяготеет к Европе, к Англии. Там настроение в нашу пользу, там прочно сидят наши друзья — испанцы. Испания — это наш союзник... Учтите, что за годы войны она получила от Аргентины более миллиона тонн зерна. Большая часть его попала к нам. — Зорг встал, вышел из комнаты и возвратился с портфелем. Он вытащил и развернул потрепанную от времени газету «Националь цейтунг» за тридцать девятый год и прочел: — «Испания является решающим вопросом для двух континентов. Победа Франко решит между хаосом и восстановлением на двух полушариях. Только его окончательная победа может сохранить иберо-американским странам их подлинную испанскую культуру и традицию. Если она потеряна — американский континент будет предоставлен более или менее влиянию янки и московитов». — Теперь вам ясен смысл оказанного фюрером? — спросил Зорг.
— Вполне, — ответил Никита Родионович.
— Нельзя допустить падения Франко, как и нельзя допустить ухода нашего из Аргентины... В Буэнос-Айресе мы имеем наш, германский, трансатлантический банк с филиалами на периферии... В стране мы располагаем более чем полумиллионом американских долларов... Трофейные ценности, приобретенные в эту войну, перекочевали туда и находятся там в полной безопасности. Мы их перевезли туда через Испанию и Швейцарию... В Аргентине тоже есть не менее надежные друзья. Такие концерны, как «Телефункен» и «Сименс», не без ведома и поддержки друзей, построили там целый ряд новых заводов. Вы можете, конечно, господа, не поверить, это личное дело каждого, но я вам скажу, что на американском бензине летают целые соединения наших самолетов, на этом же бензине немецкие подводные лодки топят союзные судна. Наши солдаты носят брюки и мундиры, сшитые из американской ткани. Мы едим консервы, изготовленные в Соединенных Штатах Америки. Да за примером далеко ходить нет нужды. Вот, пожалуйста, читайте. — Зорг взял со стола начатую банку с мясными консервами и протянул ее через стол к друзьям.
На этикете четко и ясно было обозначено, что изготовлены консервы в сорок третьем году в США.
— Как вам это нравится? — рассмеялся Зорг.
Друзья переглянулись и пожали плечами.
— Ларчик открывается очень просто. Американцы продают Испании, Швейцарии, а те одалживают нам. Зачем им плевать в колодец, из которого, возможно, придется пить воду? Незачем. А вы говорите о нейтралитете. В наше время это понятие условное, и всех, кто верит в нейтралитет, нельзя считать людьми полноценными в умственном отношении. Согласны?
Ожогин и Грязнов кивнули головами в знак согласия.
— То-то, — сказал Зорг и, встав из-за стола, вновь покинул комнату.
Возвратился он с большим термосом, обтянутым кожей.
— Сейчас будем пить голландский кофе с американским сгущенным молоком, — объявил он, ставя термос на стол.
Зорг вынул из шкафа действительно американскую банку с молоком и аккуратно разлил кофе по чашкам. Отпив несколько глотков кофе, он продолжил начатую тему:
— Аргентина есть Аргентина. Может, вам это и непонятно, но мне ясно. В Аргентине в предприятиях Шоу один Геринг имеет вкладов более чем на полтора миллиона долларов. Мы там строим заводы по выработке синтетического каучука. Сименс, Фарбен и Байер тоже не сидят сложа руки, а действуют...
...За завтраком последовал обед. Зорг сам разогрел суп, заправленный рисовым концентратом, сам нарезал несколько ломтиков почти белого, но совершенно безвкусного эрзац-хлеба. Разговор не прекращался ни на минуту. Зорга интересовало, как чувствует себя Юргенс, о котором он отзывался очень лестно, часто ли они видятся с Марквардтом, по ходатайству которого Зорг попал в ведение Министерства иностранных дел.
Потом кто-то упомянул имя Кибица.
— Вы правильно поступили, — сказал Зорг.
— В чем именно? — как бы не понимая вопроса, спросил Ожогин.
— Что передали записки этого мерзавца Юргенсу.
— А-а... — сказал Ожогин.
— Он и получил по заслугам... Его расстреляли...
«Одним подлецом стало меньше», — подумал Грязнов.
— А что вы думаете делать в Аргентине? — спросил Никита Родионович.
— Я еду туда как частное лицо... Сейчас не модно аккредитовывать себя тем, кто ты есть в самом деле... А работа найдется...
В комнату вошла Клара.
— Сколько по твоим? — спросила она мужа.
— Семь тридцать... — ответил тот, взглянув на ручные часы.
— Я пойду на часок... Похожу по воздуху...
— Не возражаю... Но учти, что никто не дал нам гарантии, что эта ночь не будет похожа на вчерашнюю...
Клара ничего не ответила, а лишь странно пожала плечами и вышла.
Когда было без нескольких минут восемь, Никита Родионович тоже поднялся, чтобы уйти.
То ли Зорг почувствовал какую-то связь между уходом жены и Ожогиным, то ли ему действительно не хотелось отпускать собеседников, во всяком случае, он решительно заявил:
— Никуда вы не пойдете... Неизвестно, увидимся мы или нет в будущем. Если вам надоело мое общество, тогда не возражаю.
Ссылка на то, что в залог останется Грязнов, не помогла.
Никита Родионович уже не предпринимал больше попыток отлучиться, чтобы не навлечь на себя подозрений.
Клара вернулась в половине одиннадцатого подчеркнуто грустной и расстроенной.
— Я хотел составить вам компанию, — сказал в оправдание Ожогин, улучив для этого удобный момент, — но ваш супруг запротестовал...
— Сомневаюсь, чтобы вы решились проявить такую смелость, — не без иронии заметила Клара.
...На рассвете к дому подошла машина. Друзья помогли хозяину вынести чемоданы и пожали руки Зоргу и ело жене. Клара, прощаясь, оставила в руке Ожогина конверт. Когда машина скрылась из виду, Грязнов сказал!
— Странно...
— Что странно? — спросил Никита Родионович.
— По-моему, Клара плакала. Я, кажется, видел на ее глазах слезы...
Никита Родионович неопределенно пожал плечами. Слезы у Клары заметил и он. Но сейчас в руке у него был сложенный вчетверо конверт — может быть, в нем есть что-нибудь, могущее объяснить причину слез и непонятного поведения жены Зорга.
Ожогин разорвал конверт, вынул из него исписанный лист бумаги и начал читать вслух:
— «Как мне хотелось побыть с вами хотя бы часок наедине и рассказать обо всем. Я долго думала над вопросом, рассказать или нет, боролась с собой, а когда решилась на это, было поздно. Там, у вас в России, помешали бомбежка и мой внезапный отъезд, а здесь — не знаю, кто и что. Я твердо верила в то, что когда расскажу вам все, жизнь моя в корне изменится. Но, видно, не судьба. Выслушайте правду, какой бы неприглядной она вам ни показалась. Как только вы появились на сцене, муж и его шеф поручили мне заняться вами. В чем они вас подозревали, почему они вам не верили — не знаю. Возможно, вы или ваш друг подали к этому повод. Передо мной поставили задачу сблизиться с вами, расположить к себе и даже... С их стороны, особенно со стороны мужа, было подло и низко толкать меня на подобный шаг. Но они требовали, и я согласилась. Я не могла не согласиться в моем положении. Мне надо было узнать для них то, что вы не досказали о себе, о чем вы умолчали, что осталось неизвестным из вашей биографии для германской разведки. Моя просьба сделать перевод стихотворения и разговор, — помните, там, на улице? — это были первые шаги, сделанные мною по их указке. А потом... Потом я почувствовала, что вы мне нравитесь. Чувство пришло. И чем сильнее овладевало оно мной, тем сильнее я ненавидела их. Странно, дико и уродливо сложилась моя жизнь. Пытаясь спасти человека, любимого мною и любившего меня, я вышла замуж за нелюбимого. Это была ошибка. Я надеялась ее исправить, но — увы! — есть ошибки неисправимые. И любимого человека я своей жертвой не спасла. Он погиб в концлагерях от рук единомышленников мужа. И сама я стала моральной калекой. Я не знаю, что думают о вас они, а я думаю и уверена, что вы честный человек, а таких сейчас мало. Прощайте. Уж теперь мы никогда не встретимся. В мыслях я остаюсь вашей...». Вот она какая Клара, — грустно произнес Никита Родионович после долгой паузы. — Она могла оказаться полезной...
— Да-а, — протянул Андрей. — Но кто же мог предполагать...
...Рано утром друзья связались по радио с Долингером, объяснили обстановку, в которую попали, и попросили указаний.
Через два часа был получен краткий ответ: «Выезжайте».