17
В доме Вагнера топились все три печи. В добавление к углю, присланному племянником старика, на другой день после беседы друзей с Юргенсом прибыла машина с дровами.
Рудольф заехал утром и, распорядившись приготовить ему ванну, пообещал быть вечером. Он не расставался ни на минуту со своим маленьким чемоданом.
— Видно, там у него лежит кое-что, — высказал предположение Алим.
— Вполне возможно, — согласился Никита Родионович.
— А интересно бы узнать, — сказал Абих.
— Мы это продумаем... Мне кажется, что сложного тут ничего нет, — проговорил старик Вагнер. — Лишь бы только он остался сегодня ночевать у нас...
Днем выкупались в ванне все обитатели дома, включая и нового жильца Гуго. Особенное удовлетворение от ванны получил старик. Выглядел он особенно жизнерадостным, веселым, на худом лице появился румянец. Надев мягкий мохнатый халат, который давно уже не вынимался из шкафа, и отороченные заячьим мехом теплые домашние туфли, он бродил по всем комнатам с тряпкой в руках, стирая пыль с пианино, картин, мебели, подоконников.
— Довольно уже, Альфред, и так хорошо, — заметил Абих, — садись, посидим.
— Не мешай... у меня сегодня такое настроение, — возражал Вагнер.
— Вы сегодня совсем молодой, я вас не узнаю, — сказал Алим.
Старик Вагнер прекратил работу, внимательно посмотрел на своего юного друга и улыбнулся.
— Опоре де-Бальзак сказал: «Нужно оставаться молодым, чтобы понимать молодость», и я стараюсь быть таким.
— Можно подумать, слушая вас, — усмехнулся Гуго, — что на земле тишь, гладь и божья благодать. Уж больно мирные разговоры ведете вы. Не лучше ли поговорить о том, как нам отвязаться от этого гестаповского агента Моллера. Что-то не нравятся мне его визиты.
Только в этот день, утром, Ожогин и Грязнов узнали, что, несмотря на явно неприветливый прием, Оскар Фридрихович несколько раз появлялся в доме Вагнера. Как всегда, свои визиты он объяснял желанием, увидеть своих бывших жильцов. Больше того, один раз ночью Алим увидел его прогуливающимся взад и вперед по противоположной стороне улицы. И это совпало с моментом, когда в доме стал жить Гуго.
— Чего же, по-вашему, он хочет? — поинтересовался Ожогин.
Соображения на этот счет высказал Абих. Управляющий гостиницей хорошо осведомлен о том, что он, Гуго, дружил с покойным сыном Вагнера — Отто, членом компартии, знает немного и об антифашистских настроениях Гуго, которые тот высказывал неосторожно еще до войны.
— Надо проверить его, — предложил Никита Родионович. — Договоримся на первое время так: начни, Гуго, бродить по городу, заходи к своим знакомым, но не к друзьям, а вслед за тобой мы пустим Андрея и Алима, Если гестапо интересуется Абихом, то ребята заметят хвосты. Как вы находите? — обратился Никита Родионович ко всем.
Никто не возражал. Предложение было принято.
Вечером приехал Рудольф Вагнер. Он принял ванну и затем перешел в кабинет дяди.
Распаренный Рудольф походил на рака, только что извлеченного из кипятка. На его длинном, как у лошади, лице выступили резкие багровые пятна. Посвящая «неискушенного» дядю в тайны международной обстановки, Рудольф ожесточенно драл ногтями свое тело. Его одолевала экзема.
— Где ты поймал эту гадость? — с брезгливой гримасой спросил старик, прервав болтовню племянника.
— Сам не знаю, — ответил Рудольф.
— Но почему не лечишься?
— Времени нет... Ты же сам видишь, как я летаю, точно метеор.
Вагнер передернул плечами.
— Дядюшка, дорогой, я считаю тебя честным человеком, а потому и обращаюсь к тебе с большой просьбой, — вдруг проговорил Рудольф. — От тебя зависит мое будущее... Оно в твоих руках. Я могу быть ничем, если ты меня не выручишь, могу быть всем, если ты поможешь...
— Я тебя слушаю, — сказал старик, видя, что племянник смолк.
Беспокойные глаза его племянника бегали с одного предмета на другой, он задержал взгляд на дяде, а потом перевел его на стоящий около камина заветный чемодан. Рудольф несколько мгновений смотрел на него, потом шумно вздохнул, будто сбросил с плеч какую-то тяжесть, и заговорил вновь:
— Прошу тебя... Я не могу быть с тобой неоткровенным. — Даже при всей твоей честности, ты не утерпишь, чтобы не посмотреть содержимое чемодана... Лучше я сам скажу... и покажу... Возьми в руки чемодан... Оборот беседы заинтересовал старика Вагнера. Он поднялся с кресла, подошел к камину и, подняв с большим трудом чемодан за прочную металлическую ручку, тотчас уронил его на пол. Несмотря на малый размер, он был очень тяжел.
— Что за шутки? — произнес старик.
Рудольф вскочил с места и, подбежав к дяде, взял его за плечи.
— В нем больше двадцати килограммов, — с нехорошим блеском в глазах проговорил он. — Было бы лучше, если бы он весил еще больше... Ты пойми, что от него зависит не только мое, но и твое будущее... Ты одинок. Кроме меня, у тебя никого нет. Чем ты живешь?
— Видами на будущее, — спокойно ответил старик.
Рудольф расхохотался.
— На какое будущее? — спросил он.
— Которое ожидает мою страну после войны... За плохим следует хорошее, как за ночью день, как за бурей хорошая погода.
— Ты все философствуешь и не учитываешь, что при любом будущем нужны деньги. Без них немыслимо никакое будущее. Они — все. Смотри сюда. — Рудольф опустился на колени, открыл маленьким ключом чемодан и осторожно поднял крышку. — Смотри... Смотри... я бы не доверил этого отцу, а тебе доверяю. Только тебе...
Чемодан был полон до краев золота. Тут были малые и большие самородки, слитки, монеты разных достоинств, кольца, броши, браслеты, табакерки, портсигары, ложки, футляры от часов.
Старик Вагнер удивительно спокойно смотрел, как Рудольф запускал дрожащие руки в чемодан и любовался своим богатством.
— И что же ты хочешь от меня? — спросил он племянника.
— Чтобы ты сохранил все, — произнес шопотом Рудольф. — Я не могу никому этого доверить.
— Хорошо. Закрой, — сказал Вагнер после некоторого раздумья.
— Ведь я не знаю, где окажусь в момент развязки... Я хотел смыться за границу, но Риббентроп запретил... Из-за золота я могу погубить себя...
— Хорошо. Закрывай, — повторил старик, и хитрая улыбка тронула его губы.
Перед входом в гестапо друзья едва не столкнулись с Моллером. Не обратив на них внимания или не заметив их, управляющий гостиницей воровато оглянулся и быстрой походкой пересек улицу.
— Сволочь, — шепнул Андрей.
— Да, видимо, прав Абих, — сказал Никита Родионович.
За Ожогиным и Грязновым час назад на дом был прислан человек. Их к одиннадцати вечера вызывали в гестапо. Они догадывались, что вызов связан с арестом Марквардта, как предупреждал их Юргенс.
Принимал их тот самый майор Фохт, который когда-то вызывал Вагнера и беседовал с ним по поводу вселения к нему Ожогина и Грязнова.
В кабинете плавали голубоватые клубы табачного дыма, и можно было предположить, что незадолго до прихода друзей здесь находилось, по меньшей мере, человек десять. Большая пепельница была полна окурков.
— Прошу садиться, — сказал, улыбаясь, майор. — Меня вы, конечно, не знаете, но мне вы известны... Рад познакомиться. Рассказывайте, как вам живется у этой старой лисы Вагнера.
Друзья внутренне насторожились.
— Жалоб у нас пока нет, — поторопился ответить Ожогин, опасаясь, что Андрей не найдется, что сказать.
— Не мешает он вам?
— Нисколько. Он, кажется, побаивается нас, а потому очень предупредителен и услужлив.
Майор вновь улыбнулся.
— Попробовал бы он быть другим... Но, кроме вас, у него, как мне известно, появились еще квартиранты?
— Один был до нас, а второй поселился недавно, в наше отсутствие, — ответил Ожогин, хорошо понимая, что скрыть факт проживания в доме Абиха невозможно.
Играя большим шестигранным карандашом и пытаясь удержать его на кончике своего пальца, гестаповец продолжал:
— Знаю, знаю... обоих знаю... Первый меня не волнует.
— Он участник нашей группы, — твердо сказал Ожогин.
— Ах, вот даже как! Замечательно... Я забыл, кто он по национальности?
— Узбек.
— Да-да, узбек, совершенно верно... Его хорошо знает Рудольф Вагнер.
— Возможно, — согласился Никита Родионович.
— А как вы смотрите на второго? — сощурив глаза, спросил гестаповец.
Ожогин пожал плечами.
— Трудно судить о человеке, которого так немного знаешь... Но он, по-моему, настоящий немец...
— В это понятие можно вкладывать очень многое, — заметил майор. — Мне хочется знать, чем дышит этот Гуго Абих.
Никита Родионович усмехнулся.
— Как и все мы, воздухом...
На лице майора появились сразу жесткие черточки, улыбка потухла и холодные глаза на несколько секунд задержались на Ожогине.
— Это в прямом смысле, — сухо, но вежливо проговорил он. — Пока есть возможность, пусть себе дышит... Меня интересуют его настроение, его друзья.
Никита Родионович еще после первого вопроса подготовил мысленно ответ.
— Если бы кто-либо из нас троих заметил в поведении Абиха или Вагнера что-нибудь подозрительное, то, могу вас заверить, что не больше как через полчаса об этом знал бы господин Юргенс.
Видимо, сам ответ, тон, которым говорил Ожогин, понравились гестаповцу.
— Иначе и быть не может, — сказал он. — Господин Юргенс вами доволен, но я лично от себя прошу быть повнимательнее и хорошенько посматривать за Абихом.
Ожогин склонил голову в знак согласия.
Майор раскрыл кожаную папку, извлек из нее два листа бумаги, сплошь исписанные с обеих сторон, и положил их перед собой.
— Надо соблюсти одну небольшую формальность — подписать два протокола. Господин Юргенс, очевидно, беседовал с вами о Марквардте?
Ожогин и Грязнов закивали головами.
— Он вам известен еще по России?
— Да, но очень немного...
— Это не важно и не играет никакой роли. Судьба Марквардта предрешена. Через пару дней он... то есть его... Я прошу учинить в конце каждого листа свои подписи, — и немец подал каждому по листу.
— Можно прочесть? — сдерживая улыбку, спросил Никита Родионович.
Майор вскинул свои острые плечи, желая как бы сказать: «К чему это?», но сказал другое:
— Пожалуйста, — и добавил: — если желаете...
Ожогин и Грязнов прочитали протоколы, заранее составленные и отработанные до самых пустячных мелочей. Якобы Марквардт, будучи на восточном фронте, состоял в связи с коммунистическим подпольем, что он приблизил к себе какого-то Иванова, освободил из-под стражи двух русских женщин, что им был отравлен подполковник Ашингер...
Друзья переглянулись. Майор забеспокоился:
— Вас что-то смущает?
Только одно: чем они смогут аргументировать все это, если их вызовут на судебное разбирательство? Но, оказывается, об этом не следует беспокоиться. Этого не случится.
— Но это не все. Есть еще пара документиков. — Майор полез уже в другую папку.
«Документики» оказались еще более гнусными. Это были заранее составленные протоколы очных ставок между Марквардтом, с одной стороны, и Ожогиным и Грязновым — с другой. Но что больше всего удивило друзей, так это то, что под вопросами и ответами уже стояли подписи Марквардта.
...Когда Ожогин и Грязнов спускались по лестнице со второго этажа, им вновь попался навстречу управляющий гостиницей. Он, видимо, очень торопился, так как не остановился даже поговорить и лишь, шутливо погрозив пальцем, сказал:
— Пропавшие... На-днях обязательно забегу проведать...
На улице шел снег, тротуары и мостовая уже были занесены белым пухом.
Друзья пересекли мостовую и зашагали к пригороду.
— Страшная публика гитлеровцы, — как бы отвечая на свои мысли, вслух проговорил Ожогин.
— Вы помните, как сказал Альфред Августович или, кажется, Фель, что скоро начнется шабаш, и они кинутся поедать друг друга? Так оно и выходит.
— Это верно, но история с Марквардтом мне непонятна. Как они могли его заставить подписаться в том, в чем он, я уверен, не виновен?
— Эти молодчики заставят кого угодно...
— Тоже, пожалуй, верно. Но для чего все это понадобилось? Какой в этом смысл? Может быть, Марквардт имел какое-то отношение к заговору против Гитлера. Но им, очевидно, невыгодно показывать такое большое число участников... Вот они и придумали этот вариант.
Дверь открыл сам Вагнер.
— Ну как? — спросил он.
— Есть о чем поговорить, — весело ответил Грязнов.
— У нас тоже есть что рассказать, — сказал Вагнер и, закрыв дверь на ключ и железную щеколду, провел друзей в свой кабинет.
Там сидели Гуго и Алим. Между ними лежал открытый чемодан, наполненный золотом.
— Что это такое? — удивились Ожогин и Грязнов.
— Тайна, которая вас интересовала, — ответил Альфред Августович.
— А где же племянник? — спросил Андрей.
— О! Он уже далеко, — пояснил Вагнер.
— Что же вы думаете делать с чемоданом? — спросил Ожогин.
— Пока спрячу. Такие вещи не следует держать на глазах, а потом решим сообща, как поступить... Рудольф при прощании рассказал мне историю чемодана, она небольшая. Разрешите...
— С удовольствием послушаем, — сказал Ожогин.
Прежде чем начать рассказ, Вагнер закрыл чемодан, замкнул его на ключ и, с усилием подняв с полу, водворил между столом и стеной.
— Пусть пока тут постоит, а потом мы найдем ему место, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Прежде всего эти ценности ваши... русские. Был такой немец — Вильгельм Кубе...
— Слышали, — заметил Никита Родионович.
— Еще бы! — усмехнулся старик. — Но я подчеркиваю, что не есть, а был. Теперь его нет. Вильгельм Кубе, прохвост, депутат рейхстага, был генеральным комиссаром Белоруссии и, если мне не изменяет память, его еще в прошлом году отправили на тот свет партизаны. Около Кубе крутился один из его выкормышей, фамилии которого не упомянул мой дорогой племянник. Он назвал его кличку. Кажется, Манишка. Этому Манишке Кубе доверил доставку награбленного золота сюда, в Германию. В Бресте Манишка встретился с племянничком. Манишка, со слов Рудольфа, схватил сыпной тиф, слег и умер. Вот и вся история. Но я не верю, что Манишка умер от тифа...
— А вы думаете?.. — спросил Андрей.
— Я не думаю, я уверен, что в смерти его повинен Рудольф. Он в таких случаях не стесняется. Так вот, давайте закончим. Ценности эти принадлежат советской России, и мы будем думать о том, как их вернуть владельцам.
— Хорошо, — согласился Никита Родионович, — к этому мы еще вернемся, а теперь давайте поговорим об Абихе и Моллере.
Вагнер, Гуго и Алим сделали удивленные лица.
— Да, да, — сказал Ожогин. — И разговор предстоят серьезный.