7
Днем поголовно все население города выгнали на земляные работы. В садах, скверах, парках — в тенистых аллеях спешно рылись длинные и короткие зигзагообразные щели и окопы. Во дворах и на площадях оборудовались крытые, с несколькими выходами бомбоубежища.
Солнце палило немилосердно, но от работ никто не освобождался. Вместе со всеми копали сухую землю недалеко от гостиницы старик Вагнер, его работник Алим, Ожогин и Грязнов. Немцы работали нехотя, как будто делали укрытия не для себя, а для кого-то другого. Провожая равнодушными взглядами пролетавшие в небе свои и чужие самолеты, они, казалось, хотели сказать: «К чему вся эта затея? При чем здесь мы? Воина сама по себе, а мы сами по себе».
На город за все годы войны не упало ни одной бомбы, и у горожан еще не было горького опыта. А тому, о чем рассказывали заполонившие город берлинцы и мюнхенцы, необязательно было верить. Мало ли что болтают люди со страху.
К радости всех, работы прекратились внезапно из-за надвинувшейся грозы. Налетел порывистый ветер, поднял столбы пыли к небу, затмившие солнце, и тут же грозно и раскатисто загрохотал гром.
Все бросились врассыпную. Ожогин и Грязнов, потеряв хозяина и его работника, хотели успеть добежать до начала дождя домой, но на полпути убедились, что им это не удастся. Пришлось забежать в гостиницу
Моллер был несказанно рад неожиданному появлению бывших жильцов и тотчас провел их в свою контору.
— Как не стыдно, — начал с укором в голосе хозяин, — я вас считал друзьями, а вы, как съехали из гостиницы, так и забыли о нас.
Ожогин и Грязнов оправдывались занятостью. Но Моллер не хотел верить, — как бы ни были заняты друзья, всегда можно урвать часок-другой, чтобы поболтать.
А ведь сколько интересного и непонятного происходит в городе, голова идет кругом, — Моллер быстрыми движениями кончиков пальцев усиленно потер лоб.
— Да, я совсем упустил из виду спросить: к кому на квартиру определили вас?
— К какому-то Вагнеру, — ответил Никита Родионович.
Оскар Фридрихович почесал за ухом и, прищурив глаз, посмотрел в потолок, что-то, видимо, припоминая.
— Это у которого большой сад? — спросил он.
Друзья подтвердили.
— Самая крайняя улица, около леса?
— Совершенно верно, — сказал Грязнов.
Управляющий загадочно улыбнулся и подмигнул Ожогину.
— Хозяин у вас того...
— Что «того»? — поинтересовался Никита Родионович.
— Птичка!
— Не понимаю, — пожал плечами Ожогин. — Вы его знаете?
— Как же, как же, знаком, хотя такие знакомства афишировать в наше время небезопасно. Сам-то Вагнер, собственно говоря, ни рыба, ни мясо, а вот старший сын — дело другое. Он у него коммунист был... фанатик настоящий, а кончил тем, что был убит во время демонстрации.
Ожогин и Грязнов незаметно переглянулись.
— Вы сказали — старший сын, — как бы не придав значения услышанному, заметил Никита Родионович, — значит, у него были еще сыновья?
— Обязательно! — ответил Моллер. — Был еще один — младший, но этот окончил лучше: погиб в сорок первом году, кажется, под Москвой. Тоже был связан с коммунистами одно время. Известно — молодежь. И осуждать нельзя. Сами мы были такими. Рискованно, конечно, и последствия бывают неважные, но что поделаешь, когда в тебе бурлит кровь. — Управляющий наглядно воспроизвел, как она бурлит: он сжал кулаки, прижал их к груди и встряхнул свое тщедушное тельце. — А вы сегодня тоже работали? — спросил он друзей.
— Да, вместе со всеми трудились, — ответил Грязнов.
— Я вот только не пойму, для чего это. Неужели и наш город будут бомбить?
— Трудно сказать, — заметил Никита Родионович, — начальству виднее.
— А кто лучше, по-вашему, — продолжал перескакивать Моллер с одной темы на другую, — русские или американцы? А?
— Дождь, кажется, окончился, — проговорил вместо ответа Ожогин и, открыв окно, выглянул на улицу. — Совершенно верно. Пойдем, Андрей.
Друзья поднялись и, несмотря на уговоры Моллера посидеть еще с полчасика или забежать к нему на обед, распрощались и покинули гостиницу.
— Ну и жук, — сказал Никита Родионович по пути к дому, — все он знает, все его интересует.
— А как вы думаете, насчет сыновей Вагнера правду он сказал?
— Кто ею знает — и да, и нет. Такому человеку, трудно верить. Впрочем, мы сами это скоро установим.
Вечером, увидя Вагнера сидящим в саду на скамье с газетой в руках, Никита Родионович подошел к нему и подал листовку, изъятую ночью из дупла старой яблоки.
— Это я поднял вчера на полу, в столовой...
Старик побледнел и быстро отвел глаза от пристального взгляда Ожогина. Он растерялся, сделал вид, будто знакомится с содержанием листовки, которое ему было прекрасно известно, а сам старался выиграть время, чтобы ответить что-нибудь вразумительное и не выдать себя.
Никита Родионович продолжал стоять около Вагнера, и едва заметная улыбка играла на его лице. Ему было жаль старика, но иного выхода не было.
Вагнеру уже самому стало ясно, что он слишком долго читает листовку, что пора ответить квартиранту, но что ответить, он так и не придумал. Он поднял плечи, развел руками и посмотрел на Ожогина.
«Как трудно таким честным глазам не выдать себя, когда надо лгать», — подумал Никита Родионович и заметил, что капельки пота, точно мелкие росинки, выступили на лбу взволнованного Вагнера.
— Не могу ничего сказать, — проговорил он, наконец. — Я просто поражен... Как могла такая вещь оказаться в моем доме?..
— Возможно, принес и нечаянно обронил ваш работник. Он как, надежный человек?
— Что вы! Что вы! — запротестовал старик. — Я это исключаю. Его совершенно не интересует политика. Он добросовестный батрак и все — и он вновь отвел глаза под пристальным взглядом Ожогина
— Да, но тогда как же объяснить. — продолжал Никита Родионович.
— Не знаю, не знаю... Тут какая-то провокация... Среди моих редких посетителей нет людей, способных рисковать головой и заниматься такими делами Это же страшная вещь... за это..
— За это, — прервал старика на полуслове Ожогин, — по головке не погладят. Особенно сейчас. Значит, вы затрудняетесь ответить? — и Никита Родионович протянул руку к листовке, желая взять ее обратно.
— Она вам нужна? — спросил Вагнер и смутился.
— Мне — да, а вам, по-моему, не нужна, — ответил Ожогин и, сунув листовку в карман, прошел в дом.
Несколько минут Альфред Августович сидел без движения, уставив глаза в одну точку. На него нашло оцепенение. Его мозг в это мгновение не мог ни на чем сосредоточиться. Лишь немного спустя он со всей остротой понял, что произошло нечто страшное, непоправимое. Встав со скамьи, Вагнер ощутил слабость во всем теле, в глазах стоял туман. Ни омытый дождем любимый сад, ни вечерняя прохлада — ничто не радовало его в эту минуту. Не заметив упавшую со скамьи газету, он медленно и неуверенно направился к дому.
Наблюдательный и чуткий Алим сразу заметил перемену, происшедшую с Вагнером. Он уже привык к нему.
— Что случилось? — тревожно спросил он
Вагнер тяжело опустился на кухонную табуретку.
— Плохо, Алим... очень плохо... нас с тобой ждут большие неприятности... — И он рассказал о происшедшем.
Ризаматов, чистивший картофель, отложил в сторону нож, вытер руки и прикрыл дверь в кухню
Ему непонятно было, как листовка могла попасть в столовую. Ни он, ни Вагнер не заходили туда с листовками. Они проносили их по мере надобности сюда, в кухню, здесь передавали, кому следует, причем лица, получавшие листовки, приходили и уходили не через дом, а через двор.
— Тут что-то не так, — сказал он. — Не обнаружили ли они дупло?
Вагнер нахмурил лоб и задумался.
— Не думаю... А впрочем, кто знает...
Они до поздней ночи сидели в кухне, высказывая различные предположения и догадки. Настроение старика и юноши ухудшилось, когда квартиранты вышли из дома.
— Пошли докладывать, — заключил Вагнер.
— Сволочи, — со злобой сказал Алим и сжал кулаки, — а еще русские...
Вареный картофель стоял на столе, но до него никто не дотрагивался. Об ужине забыли, каждую минуту ожидали ареста.
— В дупле у нас ничего нет? — спросил Вагнер.
— Пусто, — ответил Алим.
— Мы ничего не знаем... ничего не видели... никто к нам не ходит... Так и будем говорить, а ребят надо предупредить на всякий случай... Ты завтра в поле не ходи, — сказал Алиму старик.
Оба прошли в спальню, разделись, легли. Однако уснуть не удавалось, каждый звук, шорох заставлял вздрагивать.
В полночь раздались шаги в доме и сдержанный говор. Старик и Алим насторожились.
Это возвратились квартиранты. Они прошли к себе наверх, и в доме воцарилась прежняя тишина.
Только под утро Вагнер и Алим заснули, скорее, не заснули, а забылись. Такой сон не принес отдыха взвинченным нервам.
Вагнер терялся в догадках. Он не сомневался в том, что листовка уже находится в руках какого-нибудь Фохта, и тот строит планы разоблачения и поимки как авторов, так и распространителей ее. «Но почему никто не пришел? Надо обязательно предупредить остальных, — думал Вагнер, — пока есть время.» Он дал указание Алиму Тот вышел на улицу и, вооружившись лопатой, стал счищать траву, которая росла на тротуаре перед домом.
Через полчаса, примерно, на улице показался старьевщик. Он шел к Вагнеру Это было его время, но, поравнявшись с Алимом, он что-то тихо буркнул и прошел мимо. Еще через полчаса появилось второе лицо; оно также не вошло во двор. После этого Алим прервал работу и покинул улицу.
— Двоих предупредил, — улыбнулся Грязнов, осторожно наблюдавший из окна мезонина за Алимом.
— Напугали мы их, Андрюша, — заметил Ожогин, — я понимаю их состояние и убеждаюсь в том, что тут мы имеем дело с честными людьми. Надо поскорее кончать, а то напортим им только...
Ночью, возвратившись с занятий от Долингера, друзья не вошли в дом, а незаметно углубились в сад и сели на одну из дальних скамеек. Отсюда из-за кустов сирени хорошо была видна большая часть сада. Кругом стояла тишина. В течение часа она ничем и никем не нарушалась. Друзья уже хотели покинуть свой наблюдательный пункт, как вдруг явственно услышали шум. Кто-то спрыгнул с задней стены и затих. Густая темнота скрывала глубину двора и не давала возможности разглядеть человека. Прошло несколько минут. Раздались осторожные шаги. По тропинке, в трех метрах от друзей, прошел мужчина. Ожогин и Грязнов замерли, затаив дыхание, боясь шевельнуться. Незнакомец приблизился к яблоне, задержался около нее на несколько секунд и вернулся обратно. Друзья не увидели, а услышали, как он вскарабкался на стену и спрыгнул на ту сторону.
— В дупле опять что-то есть, — сказал шопотом Ожогин.
— Это мы сейчас узнаем, — ответил Андрей.
Оба вышли из укрытия и осторожно приблизились к яблоне. Нетерпеливый Андрей опустил руку в дупло.
— Ого! Опять листовки, и много...
— Тише, — предупредил Никита Родионович. — Вынимай.
Тугая пачка листовок была перетянута шпагатом. Ожогин вытащил из середины несколько штук, а остальные положил обратно. Едва он успел это сделать, как раздался скрип дверей. Друзья быстро укрылись за стволами деревьев. С крыльца дома спустился стариц Вагнер и направился к саду. На полпути он остановился, постоял с полминуты, как бы что-то обдумывая, а потом подошел к яблоне. Вынув из дупла сверток, старик подержал его, громко вздохнул и... водворил обратно.
Вагнер не знал, как поступить. Он намеревался встретить человека и предупредить его, но опоздал. Как же быть? Вынуть листовки из дупла и отнести в дом — и рискованно и неразумно, оставить здесь — тоже. Сжечь! Это, пожалуй, самое верное средство, самый лучший выход из положения. Взять сейчас их с собой в кухню, облить керосином и сжечь так, чтобы даже следа не осталось. Но Вагнер заколебался. Он отлично знал, какой ценой оплачиваются эти маленькие листочки бумаги, сколько ночей, сил, здоровья отнимают они у подпольщиков, какой угрозе и опасности подвергаются товарищи, выпускающие их.
— Нет, нет, — шептал старик, — пусть лежат... пусть будет, что будет...
Ночь эта была еще тревожнее, чем прошлая. Вагнер ждал обыска, но никто не появлялся. Не пришел никто и днем. Это еще больше обеспокоило старика. Вагнер опасался слежки. Поэтому Алим постоянно дежурил у окна, чтобы в случае появления друзей предупредить их об опасности, и все были предупреждены, кроме одного Гуго Абиха. Гуго был товарищем сына Вагнера — Отто. Тогда, при аресте, он чудом вырвался из лап гестапо.
Гуго не взяли и в армию. Он страдал сильной близорукостью. Во время войны Абих работал чертежником в секретной лаборатории авиационной фирмы «Фокке-Вульф». Там немцы не решались пользоваться трудом иностранцев — подневольных рабов.
И вот Гуго не появлялся. Неужели с ним что-нибудь стряслось? Гуго был осторожен, он не должен оказаться глупее врагов.
Вагнер и Ризаматов бродили как тени по дому, не находя себе ни места, ни покоя, с минуты на минуту ожидая появления гестаповцев.
Ожогин и Грязнов умышленно избегали встреч с хозяином, но внимательно следили за ним. Сверток так и лежал в дупле, и им было ясно, что Вагнер кого-то ожидает. Кому-то он должен сдать листовки. Не будут же они вечно лежать в дупле.
Прошло три дня. Никита Родионович, лежа на кровати, обдумывал текст радиограммы, которую предстояло передать на «большую землю». В это время его окликнул Андрей, отошедший от окна.
Во двор вошел незнакомый человек.
Ожогин поднялся с кровати.
— Теперь смотри за садом, — предупредил Никита Родионович.
Грязнов разулся, открыл окно и, посмотрев во все стороны, вылез на крышу. Он улегся около стены мезонина, откуда был виден сад, и стал наблюдать. От нагретой солнцем крыши шел жар, и Грязнов чувствовал, как ему припекает живот, руки, грудь, но он терпел. Не меньше чем через полчаса в саду показался Вагнер. В руках у него была клеенчатая сумка. Он медленно прошелся по центральной дорожке в глубь сада, постоял несколько секунд у стены, а на обратном пути подошел к яблоне, быстро вынул из дупла сверток и положил его в сумку. Держал себя старик неуверенно, настороженно, будто чувствовал, что за ним кто-то наблюдает
— Листовки в доме, — доложил Грязнов, возвращаясь в комнату.
Никита Родионович одел пиджак, положил в карман взятые из дупла листовки и начал спускаться вниз. Бесшумно, по мягкой дорожке, он достиг кухни. До слуха долетали отрывки приглушенного разговора между хозяином и гостем.
— Я боюсь ареста... чувствую, что мне его не избежать, — произнес Вагнер.
Ожогин сильно толкнул дверь и вошел в кухню.
Его появление совершенно различно подействовала на гостя и хозяина. Альфред Августович, сидящий на табурете, весь сжался в комок и неподвижными глазами уставился на Ожогина. Гость, худощавый блондин среднего роста, в роговых очках, стремительно поднялся с места, положил сумку на сверток листовок и вызывающе посмотрел на Никиту Родионовича.
Несколько секунд прошло в тягостном молчании, которое нарушил Ожогин.
— Почему вы так боитесь ареста? — спокойно спросил он Вагнера.
— Откуда вы выдумали? — глухо произнес Альфред Августович.
Никита Родионович усмехнулся.
— Я ничего не выдумал, а услышал это только что из ваших уст...
Губы Альфреда Августовича подергивались. Заметно было, что ему стоило больших внутренних усилий сдерживать рвавшееся наружу волнение.
— Вы ошиблись... Вам могло показаться... — пробормотал он.
Никита Родионович вынул из кармана листовки и бросил на стол.
— А не поэтому ли вы боитесь ареста? — спросил он.
— Зачем вы это делаете? — громко сказал гость, вмешавшись в разговор. — Какое отношение имеет ко всему этому Вагнер? Вы где-то достаете эти прокламации, а потом спрашиваете его, откуда он их берет.
— А это что? — спросил Никита Родионович и быстро выдернул из-под руки гостя клеенчатую сумку.
Листовки рассыпались по столу. Гость побледнел. Вагнер, закрыв лицо руками, повалился на стол. У Ожогина уже более нехватало сил продолжать игру.
— Минутку внимания! — сказал он. — Нас вы можете не бояться. Все нам известно: и дупло в яблоне, и листовки, и патроны, и гранаты, и люди, которые приходят к вам за всем этим добром. Андрей! Иди сюда! — крикнул он в дверь.
Вагнер, ничего не соображая, смотрел на квартиранта.
Вошел Андрей и, увидя на полу листовки, широко, подкупающе улыбнулся. Не зная, что произошло в кухне, но считая, что старший друг уже объяснился, он протянул руку Вагнеру. Тот не без робости пожал ее. Грязнов подал руку гостю, и тот, удивленный, ответил пожатием.
— Собирайте все и опять в дупло, — рассмеялся Никита Родионович, — а потом оба поднимайтесь к нам. «Поговорим по душам...