XXV
– Ты очень изменился, – говорила она. – Ты стал мужественней, добрей, милей. Ты стал жизнерадостный.
– Да, а вот брат Николай да и твой отец все пророчили, что мы будем очень несчастны.
– Это потому, что Николай так невзлюбил меня. Что я испытывала в Батурине от его холодной любезности, ты и представить себе не можешь.
– Напротив, он говорил о тебе с большой нежностью. Мне и ее ужасно жаль, говорил он, тоже совсем еще девочка, и подумай, что ждет вас впереди: чем твое существование будет отличаться через несколько лет от существования какого-нибудь уездного акцизного чиновника? Помнишь, как я, бывало, шутя рисовал свою будущность? Квартирка в три комнатки, пятьдесят рублей жалованья…
– Он жалел только тебя.
– Плохо жалел, – говорил, что у него вся надежда только на то, что нас с тобой спасет мое «беспутство», что я и на такую карьеру окажусь не способен и что мы с тобой скоро расстанемся: или ты ее безжалостно бросишь, говорил он, или она тебя, посидевши некоторое время в этой милой статистике и понявши, какую ты приготовил ей участь.
– На меня он напрасно надеялся, – я тебя не брошу никогда. Я тебя брошу только в том случае, если увижу, что я тебе больше не нужна, что я мешаю тебе, твоей свободе, твоему призванию…
Когда с человеком случится несчастье, он непрестанно возвращается к одной и той же мучительной и бесполезной мысли: как и когда это началось? из чего все это слагалось и как я мог не придавать тогда значения тому, что должно было предостеречь меня? «Я тебя брошу только в том случае…» Как же я не обращал внимания на такие слова, – на то, что все-таки некоторый «случай» она не исключала?
Я слишком ценил свое «призвание», пользовался своей свободой все беспутнее – брат Николай был прав. И все больше не сиделось мне дома: как свободный день, я тотчас уезжал, уходил куда-нибудь…
– Где это тебя так обожгло солнцем? – спрашивает за обедом брат. – Где ты опять пропадал?
– Был в монастыре, на реке, на станции…
– И всегда один, – с укоризной говорит она. – Сколько раз обещал вместе пойти в монастырь, я там за все время только один раз была, а там так прекрасно, такие толстые стены, ласточки, монахи…
Мне было стыдно и больно поднять на нее глаза. Но, боясь за свою свободу, я только пожимал плечом:
– На что тебе эти монахи?
– А тебе на что?
Я старался переменить разговор:
– Я там видел нынче на кладбище нечто очень странное: пустую, но уж совсем готовую могилу, – загодя приказал вырыть себе один из братии и даже с крестом в возглавии: на кресте уже написано, кто здесь погребен, когда он родился, написано даже «скончался» – только оставлено пустое место для даты будущей кончины. Везде чистота, порядок, дорожки, цветы – и вдруг эта ждущая могила.
– Ну, вот видишь.
– Что ж тут видеть?
– Ты нарочно не хочешь меня понимать. Но Бог с тобой. Верно сказано у Тургенева…
Я перебивал:
– Ты, кажется, читаешь теперь только за тем, чтобы находить что-нибудь насчет себя и меня. Впрочем, все женщины так читают.
– Ну, что ж, пусть я женщина, зато я не так эгоистична…
Брат ласково вмешивался:
– Да будет вам, господа!