ГЛАВА X.
Я привожу свой план в исполнение.-- В табор!
Я смутно помню, как прошел и кончился этот бесконечный день. За обедом я почти ничего не ела. "Солнышко" ни словом не обмолвился со мною. О "ней" уже нечего и говорить.
Одна Тандре только производила на протяжении всего обеда необычайную гимнастику глазами, желая дать мне понять, что все-таки самое лучшее было бы попросить прощения у мачехи. В самом конце обеда папа поднял на меня впервые глаза и проговорил сухо:
-- Теперь ты можешь не извиняться. Маме не нужно вырванное насильно извинение. А завтра я поговорю еще с тобою...
"Не придется! Завтра я буду далеко, далеко отсюда",-- хотела вскрикнуть я, но тут же спохватилась, удержавшись с трудом.
В восемь часов Тандре позвала меня проститься с папой и "ею", так как они уходили на весь вечер.
Не знаю какой демон вселился в меня, но в эти минуты я не почувствовала ни малейшего раскаяния, ни желания переделать все, просить прощения, смириться и остаться подле того, кто до этого дня был светлым лучом моей жизни.
Когда он с тем же холодным лицом крестил меня, когда его губы коснулись моего лба поцелуем, ничто не дрогнуло в моей душе от жалости и любви.
"Ты не любишь меня больше и я в праве уйти от тебя к тем, кто меня любит ", -- медленно и звонко выстукивало мое оскорбленное сердце. И с потупленными глазами и бледным лицом я отошла от него.
-- Bon soir, Lydie! -- произнес холодный, ровный голос "ее", но я сделала вид, что не слышала его.
Однако Тандре вернула меня, и тихо шепнула по-французски:
-- Вы не слышите, Lydie'? Ваша maman прощается с вами.
Тогда медленными шагами я вернулась и произнесла:
-- Bon soir, maman.
-- Разве ты не слышала маминых слов? -- спросил отец строго.
-- Слышала,-- отвечала я.
Он только сердито нахмурился и ничего не сказал.
Потом они ушли, а я осталась.
Не отрываясь, смотрела я на быстро удаляющуюся фигуру отца под руку с "ней", смотрела и думала:
"Завтра ты меня больше не увидишь! Буд счастлив! Забудь Лидочку!.. Забудь, забудь!"
Потом я бросилась тут же на траву и, прижимаясь горячим лбом к влажной земле, шептала:
-- Одинокая... нелюбимая... несчастная... заброшенная!.. Не могу здесь оставаться, не могу... не могу!..
И сердце мое рвалось от жалости к маленькой принцессе, к себе самой...
***
Боже мой, какая черная ночь! Ни зги не видно. В такую же ночь мы с Катишь были свидетельницами страшного случая на даче в Царском. И теперь предстоит случай, только несколько иной, особенный...
Маленькая девочка, с большим, но не умеющим прощать и смиряться сердцем, медленно поднимается на локте и прислушивается минуту, другую... За окнами шумят деревья, да тяжело под порывами ветра ударяется парусина о балки террасы. Мерное дыхание Тандре чуть доносится до меня, заглушаемое ропотом деревьев и свистом ветра. Как темно в саду! Только там вдалеке белеется смутным серым пятном дорога. По ней мне придется идти туда к лесу, где у трех сосен у опушки ждет меня Мариула. Нельзя терять времени ни минуты, пора!
Я быстро вскакиваю с постели, проворно одеваюсь и, захватив с собой золотые часики, которые мне остались после мамы и которые я постоянно носила на шее, надеваю на руку тоненький порт-бонер (ее же), а затем проскальзываю на балкон.
Это уже второе бегство за мою коротенькую жизнь: тогда это было в первую мою ночь в институте... Но какая, однако, разница! Тогда я бежала к тетям, мечтая, что вернусь к моему "солнышку", теперь же я бегу от него...
Быстро распахиваю я дверь балкона. Что-то мохнатое кидается мимо меня, и в ту же минуту я слышу дребезжащий грохот посуды, упавшей на пол. Холодный пот выступает у меня на лбу, но я тотчас же догадываюсь в чем дело и в следующую же секунду готова разразиться неудержимым смехом: очевидно, кошка, забравшаяся на балкон, прельстилась простоквашей француженки, которую та оставляла себе для обычного омовения на утро.
Неожиданно голос Калины, нашего лакее, раздался поблизости:
--Кто тут шумит? Откликнитесь! -- произнес этот голос совсем близко от меня.
Я мигом сбежала со ступеней балкона и, присев и ближайшего куста, затихла, как мышка. Шаги Калины заглохли в отдалении. Тогда я быстро вскакиваю на ноги и лечу... лечу стрелой, точно за мной гонится сам Вельзевул с миллиардами его черных слуг... Бегу сначала по дубовой аллее, потом мимо моего милого уголка и, наконец, выскакиваю за калитку и вихрем мчусь по дороге. Мое сердце бьется так сильно, что даже страшно становиться за него, вот--вот сейчас оно дрогнет и разорвется на части. Но остановиться нельзя... Меня могут схватить каждую минуту, догнать, вернуть...
Невольная радость охватила меня, когда я ураганом влетела на опушку леса, где три огромные сосны медленно и важно покачивали мохнатыми верхушками. Слава Богу! Я у цели!
-- Мариула, где вы? -- крикнула я, уже ничего не опасаясь в этой черной чаще под покровом ночи, где ни одна живая душа не отыщет меня, затерявшуюся во мраке. -- Где вы, Мариула, отзовитесь же! -- повторила я громче.
Ответа не было.
-- Мариула! Мариула! Мариула! -- закричала я уже с признаками волнения в голосе, ужасаясь одной мысли о том, что молодая цыганка не придет за мною.
Черные сосны, казавшиеся страшными призраками во тьме, вторили моему отчаянному призыву своим тихим меланхолическим шумом.
--Мариула! -- уже дрожащим от отчаяния голосом вскричала я.-- Если ты здесь, откликнись, Мариула!
Но лес молчал, и ночь тоже.
На одну минуту у меня явилась мысль вернуться назад, но тотчас же я с ненавистью отбросила ее.
-- Нет! Надо идти! Идти, во что бы это не стало, прямо в лес... Отыскать табор! Да! Во что бы то не стало!
И вся охваченная эти желанием я бросилась в чащу.
Деревья обступили меня так тесно, что я должна была протянуть руки и ощупывать путь, чтобы не разбить себе голову о первую встречную сосну. И чем дальше я шла, все мучительнее и труднее становился путь. Наконец я совсем выбилась из сил.
Мои руки, исколотые и исцарапанные о встречные суки, не могли больше служить мне. Ноги подгибались и подкашивались от усталости... Дальше идти не было никакой возможности,-- я понимала это, как дважды два четыре, и готова была уже тяжело рухнуть на землю, чтобы дать отдых моим измученным членам, как неожиданно чьи-то руки схватили меня в темноте. Я дико вскрикнула и отшатнулась назад.
-- Тише... не пугайся, пожалуйста... Это я, Мариула,-- услышала я в тот же миг гортанный голос молодой цыганки.
-- Мариула, вы! Как я счастлива!
-- Опоздала... Невозможно было идти раньше... Ужин надо делать было... Матушка велела сперва справиться, а то наши вернутся с работы... и тогда больно досталось бы Мариуле!.. Да и то, вероятно, пришли уже... Идем... скорее...
И она быстро повлекла меня за собой.
Странно! Прежней моей адской усталости как не бывало. Надежда окрылила меня, должно быть, и дала мне новые силы. К тому же Мариула была в этом черном лесу, как дома. По крайней мере, мы не наткнулись ни на один сук, ни на один куст. Скоро мы свернули направо, потом еще направо, и огонь костров ударил мне прямо в глаза.
Перед моим изумленным взором внезапно предстала картина цыганского табора во всем его убожестве.
-- Мы дома! -- сказала Мариула и выпустила мою руку.