Машина ошибается
Пер. Н. Лахути
В закатный час Фламбо сидел со своим другом-священником в парке Темпл-Гарден. То ли окружающий пейзаж, то ли еще какая случайность повлияли на их беседу — речь зашла о делах юридических. Говорили о пределах допустимого при перекрестном допросе, о пытках времен Античности и Средневековья, о французских судебных следователях и о допросе третьей степени в Соединенных Штатах.
— Я тут читал о новом психометрическом методе, — заметил Фламбо. — О нем сейчас много говорят, особенно в Америке. Вы знаете, о чем я: надевают на руку датчик, измеряющий частоту пульса, и отмечают, на какие слова человек реагирует изменением сердечного ритма. Как вам это?
— Очень интересно, — сказал отец Браун. — Мне напомнило другую интересную гипотезу — в Средние века верили, что от прикосновения убийцы на теле мертвеца выступает кровь.
— Вы в самом деле считаете, что эти два метода равноценны?
— Я считаю, что они в равной степени бесполезны, — ответил Браун. — Током крови как у мертвых, так и у живых управляют миллионы причин, и мы никогда не узнаем их все. Как бы своеобразно ни текла кровь, я не соглашусь на этом основании ее проливать — разве что крови натечет столько, чтобы покрыть гору Маттерхорн до самой верхушки.
— Но это научный метод, его эффективность гарантируют крупнейшие американские ученые! — возразил Фламбо.
— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — А уж американские — вдвойне! Кому, кроме янки, придет мысль что-то доказывать на основании того, как бьется человеческое сердце? Да они сентиментальнее человека, воображающего, что, если женщина покраснела, значит, она в него влюблена. Вот вам доказательство на основе кровообращения, открытого бессмертным Гарвеем[59]Уильям Гарвей (1578–1657) — английский медик, основоположник физиологии и эмбриологии. Впервые подробно описал замкнутую систему кровообращения и роль сердца в перекачке крови в организме. — Здесь и далее примеч. пер.; и препаршивое доказательство, между прочим.
— А все-таки, — упорствовал Фламбо, — изменение сердечного ритма на что-нибудь да указывает!
— Палка тоже на что-нибудь указывает, — отозвался его друг. — Но вот беда — другой ее конец всегда указывает в противоположную сторону. Тут главное — ухватиться за палку с нужного конца. Я видел однажды, как применяли похожий метод. С тех пор в него не верю.
И священник рассказал историю о развенчании научного метода.
Случилось это почти двадцать лет назад. Отец Браун был тогда капелланом своих собратьев по религии в тюрьме города Чикаго, где ирландское население равно склонно к преступлению и раскаянию, так что работы у него хватало. Официальную должность второго лица после начальника тюрьмы занимал бывший сыщик по имени Грейвуд Ашер — сдержанный философ-янки со впалыми щеками. Его постную физиономию изредка разнообразила странно-извиняющаяся гримаса. К отцу Брауну он относился благожелательно и немного покровительственно, а священник хорошо относился к нему и очень плохо — к его теориям. Теории были необыкновенно сложные, но Ашер веровал в них с необыкновенной простотой.
Как-то вечером он вызвал отца Брауна к себе. Священник, по своему обыкновению, молча сел у заваленного бумагами стола и стал ждать. Чиновник отыскал среди залежей документов газетную вырезку и протянул ее отцу Брауну. Тот прочел, внимательно и серьезно. Статья на розовой бумаге была из бульварной газетенки, и говорилось в ней следующее:
«Самый развеселый вдовец высшего света устраивает очередной обед с причудами. Наши выдающиеся граждане наверняка помнят светский прием под девизом «Парад младенцев», когда в роскошном особняке Ловкача Тодда в поместье Пилгримз-Понд очаровательные дебютантки предстали перед гостями в еще более юном облике, чем им положено от природы. Еще веселее изысканное светское общество резвилось годом раньше на «Людоедском обеде», где угощение было оформлено в виде человеческих рук и ног, а один известный остроумец во всеуслышание предложил съесть своего соседа по столу. Тема нынешнего празднества пока сокрыта в глубине загадочной души мистера Тодда и в осыпанной бриллиантами груди наших светских весельчаков, но, по слухам, на сей раз будут обыгрываться нравы и обычаи низших слоев общества. Это будет особенно пикантно в связи с тем, что как раз сейчас у нашего хлебосольного Тодда гостит знаменитый путешественник лорд Крэтчетт, родовитый аристократ из британских дубовых кущ. Странствия лорда Крэтчетта начались еще до того, как вернули к жизни его древний феодальный титул. Он еще в юности посетил Соединенные Штаты, и ходят слухи, что вернулся неспроста. Мисс Этта Тодд — одухотворенная обитательница Нью-Йорка — получит по наследству более миллиарда долларов».
— Ну как? Заинтересовало? — спросил Ашер.
— У меня нет слов, — ответил отец Браун. — Даже и не соображу, что в целом мире могло заинтересовать меня меньше. Не понимаю, чем это вам-то интересно — разве что демократическая общественность наконец добилась смертной казни для журналистов за такую вот писанину?
— А! — сухо отозвался мистер Ашер, протягивая священнику еще одну газетную вырезку. — Может, это покажется вам любопытнее?
Заметка была озаглавлена «Зверское убийство тюремного надзирателя. Заключенный сбежал!».
«Сегодня перед рассветом в каторжном поселении в Секвойе, на территории нашего штата, раздались крики о помощи. Прибежавшие на шум сотрудники обнаружили труп часового, дежурившего на северной, самой высокой стене тюрьмы — из-за ее труднодоступности считалось, что здесь довольно одного человека для охраны. Несчастного караульного сбросили с высоты на землю, голова его была разбита чем-то наподобие дубины, а служебное оружие пропало. В ходе дальнейшего расследования обнаружилась пустая камера, которую раньше занимал мрачный и неразговорчивый бродяга, называвший себя Оскаром Райаном. Он был задержан за пустячное правонарушение, однако производил впечатление человека с темным прошлым и опасным будущим. Когда наконец рассвело и солнечные лучи озарили место преступления, выяснилось, что беглец оставил на стене надпись — видимо, обмакнув палец в кровь: «Это самозащита. Он был вооружен. Я ему зла не желал, а только одному человеку. Пулю я сохраню для Пилгримз-Понда. О. Р.». Чтобы рискнуть взобраться на такую высоту, вступив при этом в борьбу с вооруженным часовым, требуется или нечеловеческое коварство, или поразительная отвага».
— Что ж, литературный стиль уже чуть получше, — жизнерадостно заметил священник. — И все-таки не понимаю, чем я могу помочь? Хорош я буду, если на своих коротеньких ногах стану гоняться по всему штату за атлетически сложенным преступником! Да и вряд ли кто-нибудь его отыщет. Каторжное поселение в Секвойе находится миль за тридцать отсюда; места там безлюдные и довольно лесистые, а дальше начинаются прерии — несомненно, туда он и отправится, если неглуп. Там можно схорониться в любой норе или на любом дереве…
— Он не в норе, — отозвался заместитель начальника тюрьмы. — И не на дереве.
— Откуда вы знаете? — моргнув, спросил отец Браун.
— Хотите с ним поговорить? — вопросом на вопрос ответил Ашер.
Отец Браун широко раскрыл свои бесхитростные глаза:
— Он здесь? Как ваши люди его поймали?
— Я сам его поймал, — протянул американец, вставая и неторопливо прохаживаясь перед очагом. — Уцепил рукояткой трости. Не удивляйтесь так, это правда! Вы знаете, я люблю иногда прогуляться по сельским дорогам в окрестностях этого унылого учреждения. Ну так вот, сегодня под вечер я шел по узкой дорожке; по обе стороны чернели живые изгороди, а за ними тянулись однообразные серые пашни. Нарождающийся месяц посеребрил все вокруг, и при его свете я увидел человека, бегущего через поле к дороге. Бежал он пригнувшись, точно спортсмен на дистанции, и почти уже выбился из сил, но через густые кусты проскочил, словно то была паутина — или, вернее, будто сам был каменный. Я услышал треск и хруст ломающихся веток. Всего на миг его силуэт возник передо мною в лунном свете, и тут я его подсек тростью под колени. Он так и рухнул! А я засвистел в свисток. Свистел долго, пока не прибежали наши ребята и не скрутили его.
— Вот бы вышло неловко, если бы оказалось, что это известный бегун готовился к состязанию, — заметил отец Браун.
— Не оказалось, — угрюмо промолвил Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Хотя я сразу догадался, едва увидел его при луне.
— Вы решили, что он — сбежавший каторжник, — сказал священник. — Потому что прочитали в газете о каторжнике, который сбежал.
— У меня были более веские основания, — спокойно ответил заместитель начальника тюрьмы. — О первом и говорить не стоит, слишком уж оно очевидное — любимые публикой спортсмены не бегают для тренировки по вспаханным полям и не ломятся, рискуя выколоть себе глаз, через живые изгороди. Имелись и другие детали, заметные опытному глазу. Грубые лохмотья этого человека были не просто грязными и рваными. Они еще и сидели как с чужого плеча, и выглядело это просто гротескно. На фоне восходящей луны его черный силуэт казался горбатым — так глубоко ушла голова в воротник пальто, а руки совсем спрятались в длинные просторные рукава. Я сразу подумал, что он избавился от каторжной одежды, а на смену ей украл костюм первого попавшегося южанина, совсем не подходящий по размеру. Ветер дул ему в лицо, и волосы должны бы развеваться на ветру, если только не были совсем коротко острижены. Затем мне пришло на ум, что за вспаханным полем находится Пилгримз-Понд, для которого, если помните, беглый каторжник припасал пулю. И тут я пустил в ход свою трость!
— Блестящая дедукция, — отозвался отец Браун. — А револьвер при нем был?
Ашер запнулся, и маленький священник смущенно пояснил:
— Говорят, без него от пули толку мало.
— Оружия при нем не нашли, но тут наверняка замешалась какая-нибудь случайность, или он просто передумал. Возможно, револьвер он бросил по той же причине, по которой сменил одежду.
— Ну да, это возможно, — ответил отец Браун.
— Да и ни к чему тут голову ломать, — прибавил Ашер, вновь перебирая бумаги на столе. — Сейчас мы уже точно знаем, что это он и есть.
— Но как? — робко спросил священник.
Грейвуд Ашер, бросив на стол бумаги, снова взял в руки две вырезки.
— Если уж вы такой упрямый, начнем с самого начала! Обратите внимание, у этих двух заметок есть кое-что общее: и в той, и в другой упоминается Пилгримз-Понд. Как вам известно, это имение миллионера Айртона Тодда. Вы знаете также, что он человек замечательный; из тех, кто своими силами подняться может…
— Над мертвым «я» к высокой сфере[60]Цитата из стихотворения лорда Теннисона «In Memoriam» (пер. Эммы Соловковой)., — кивнул отец Браун. — Да-да, я знаю. Нефть, если не ошибаюсь.
— Словом, Ловкач Тодд играет важную роль в этом странном деле.
Ашер еще раз потянулся, стоя у очага, и пустился в дальнейшие объяснения:
— На первый взгляд загадки никакой и нет. Уголовник явился с оружием в Пилгримз-Понд — в этом нет ровным счетом ничего таинственного. У нас не то что в Англии — там человеку прощают богатство, если он транжирит деньги на больницы или, допустим, на лошадок. Ловкач Тодд собственными силами пробился в жизни, и, конечно, многие из тех, через кого он пробился, сами не прочь его прибить в благодарность. К нему запросто может явиться с ружьем человек, которого Тодд и в глаза не видел. Уволенный рабочий или клерк из разорившейся фирмы. Тодд — человек исключительно одаренный и притом видный гражданин, да только в нашей стране между нанимателями и наемными работниками отношения довольно напряженные.
Так выглядит вся эта история, если предположить, что Райан отправился в Пилгримз-Понд убивать Тодда. Так я на нее и смотрел, пока еще одно маленькое открытие не пробудило дремавшего во мне сыщика. После того как арестованного посадили под замок, я снова взял в руки трость и прошелся чуть дальше по живописной сельской дороге. Вскоре я оказался у бокового входа в поместье — недалеко от пруда или озера. В его честь и названо все имение. Дело было часа два назад, около семи вечера. Луна светила ярче — длинные полосы лунного света белели на темной поверхности озера у серых топких берегов; говорят, когда-то сюда приводили ведьм и заставляли идти вперед, пока их не утянет с головой. Подробности той истории я позабыл, но вы знаете место, о котором я говорю, — на границе пустоши, к северу от особняка Тодда. Там еще рядом два дерева, такие чахлые и корявые, что они больше похожи на какие-то грибовидные образования, а не на порядочную растительность. Мне показалось, что со стороны дома к озеру приближается человек, но издалека в тумане было толком не разглядеть. К тому же мое внимание отвлекло кое-что поблизости. Я пригнулся, прячась за изгородью — она идет всего ярдах в двухстах от угла дома и к тому же не сплошная. В ней есть разрывы, весьма удобные для осторожного наблюдателя. В темной громаде левого крыла дома открылась дверь и кто-то выглянул наружу — чуть наклонившись и явно всматриваясь в темноту. Когда человек прикрыл дверь за собой, стало видно, что он держит в руке фонарь. В неверном свете я рассмотрел, что это женщина, закутанная в рваный плащ и явно старающаяся остаться незамеченной. Странно было видеть, как из этих раззолоченных хором, крадучись, выходит оборванка. Медленно продвигаясь по садовой тропинке, она оказалась не больше чем в ста ярдах от меня. Потом ступила на траву — там, где начинался болотистый берег, — и, высоко подняв фонарь, трижды махнула им из стороны в сторону, словно подавала кому-то знак. На мгновение свет фонаря скользнул по лицу девушки, и я ее узнал. Неестественно бледная, закутанная в простецкий платок, передо мной стояла дочь миллионера, Этта Тодд.
Так же осторожно она вернулась к дому, и дверь за ней закрылась. Я готов был перебраться через изгородь и последовать за ней, но вдруг осознал, что увлекшая меня сыщицкая лихорадка — недостойный порыв. В своем официальном качестве я и так держал все карты в руках. Я уже хотел уйти, и тут новый звук нарушил ночную тишину. Где-то на верхнем этаже, скрытое от глаз за углом дома, открылось окно, и чей-то голос отчетливо прокричал на весь темный сад: куда девался лорд Крэтчетт, его никак не найдут. Ошибиться было невозможно — я много раз слышал этот голос на политических сборищах и заседаниях финансовых воротил; то был голос самого Тодда. Другие гости, выглядывая в окна и на крыльцо, отвечали, что Крэтчетт вот уже час тому назад пошел прогуляться к озеру и с тех пор его никто не видел. «Проклятие!» — крикнул Тодд, со стуком захлопнув окно. Даже я услышал, как он с грохотом побежал вниз по лестнице. Вспомнив свое благое решение, я устранился от начинающихся поисков и вернулся сюда не позднее восьми.
А теперь будьте добры вспомнить ту крошечную заметку, которая вас так не заинтересовала. Если каторжник приберегал пулю не для Тодда — а это теперь уже совершенно ясно, — то, по всей видимости, он хранил ее для лорда Крэтчетта и, похоже, пуля отправилась по назначению. Удобней места не найти, чтобы пристрелить человека: труп мгновенно погрузится в илистую толщу на неведомую глубину. Итак, предположим, что наш стриженый приятель явился убить не Тодда, а Крэтчетта! Как я уже говорил, желать смерти Тодду могли многие и по самым разным причинам, но с чего кому-то в Америке убивать только что приехавшего английского лорда? По одной-единственной причине, упомянутой в той самой газетенке: лорд оказывал внимание дочери миллионера. Должно быть, наш коротко стриженный друг тоже ее воздыхатель, хотя и одет в лохмотья.
Наверняка такая мысль покажется вам странной и даже комичной; дело в том, что вы англичанин. Для вас это все равно что услышать, будто дочь архиепископа Кентерберийского в церкви Святого Георгия на Гановер-сквер выходит замуж за подметальщика улиц. Вы не учитываете целеустремленность и предприимчивый дух наших замечательных граждан. Вы видите важного седовласого господина и немедленно предполагаете, что он из хорошей семьи. Ошибаетесь! Вполне возможно, всего несколько лет назад он обитал в трущобах, а то и в тюрьме. Многие наши влиятельные сограждане поднялись на вершину совсем недавно, будучи далеко не первой молодости. К тому времени, как Тодд еще только начал загребать деньги, его дочке исполнилось восемнадцать. Не исключено, что от прежней жизни у нее остался кавалер — а может, сохранились и чувства к нему, судя по истории с фонарем. А если так, то рука, державшая фонарь, может быть как-то связана с рукой, сжимавшей револьвер. Это будет громкое дело, сэр!
— И что же вы сделали потом? — терпеливо спросил священник.
— Вас это, может, шокирует, — ответил Грейвуд Ашер. — Знаю, вы не одобряете научного подхода в таких вопросах. Мне даны широкие полномочия, а что не дано, я сам беру… Я подумал: вот отличный повод испытать психометрическую машину — помните, я вам рассказывал? По моему мнению, эта машина не может лгать.
— Никакая машина не может лгать, — заметил отец Браун. — И точно так же она не может говорить правду.
— Вот увидите, в данном случае сказала. Я усадил оборванца в кресло и стал писать мелом ряд слов на доске, а машина просто-напросто отмечала изменения пульса у подозреваемого, и я просто-напросто наблюдал за ним. Весь фокус в том, чтобы словно невзначай добавить в список слово, связанное с преступлением, но так, чтобы оно в этом списке выглядело естественно. Итак, я написал на доске: «цапля», «орел», «сова»… На слове «кречет» оборванец заволновался, а когда я начал выводить в конце еще одно «т», стрелка на циферблате машины так и подскочила. У кого в нашей стране есть причина вздрагивать от имени только что приехавшего англичанина, если не у его убийцы? Свидетели вечно путаются в показаниях, так не лучше ли свидетельство надежной машины?
— Вы все время забываете, — возразил священник, — что надежной машиной всегда управляет машина ненадежная.
— В каком смысле?
— Я имею в виду человека, — отозвался отец Браун. — Насколько мне известно, человек — самая ненадежная машина. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть; надеюсь, вы не сочтете оскорбительным, что я к вам применяю наименование Человека? Вы говорите, что наблюдали за оборванцем, но можно ли быть уверенным, что делали это незаметно? Если на то пошло, откуда вы знаете, не наблюдал ли он за вами? Кто докажет, что сами вы не выказывали волнения? К вашему пульсу не была подключена машина.
— Говорю же, я был спокоен, как слон! — вне себя закричал американец.
— Преступники тоже умеют быть спокойными, как слоны, — с улыбкой ответил Браун. — И почти такими же спокойными, как вы.
— Этот спокойным не был! — Ашер принялся рывками перекладывать бумаги на столе. — Ох, как вы меня утомляете!
— Прошу прощения, — миролюбиво проговорил священник. — Я всего лишь указал на вполне логичную возможность. Если вы по его поведению сумели определить слово, которое может привести его на виселицу, почему бы и ему не догадаться по вашему поведению, что следующее слово может стоить ему жизни? Я бы сам, прежде чем вешать кого-нибудь, хотел бы получить нечто посущественнее слов.
Ашер вскочил, с яростным торжеством хлопнув ладонью по столу:
— Будет вам и посущественнее! Я специально начал с испытания машиной, чтобы потом проверить ее выводы другими способами, и машина, сэр, оказалась права!
Он помолчал с минуту и продолжил уже спокойнее:
— Заметьте, до сих пор у меня против этого человека, по сути, ничего не было, кроме показаний машины. Одежда на нем, как я уже сказал, сидела словно с чужого плеча, но по качеству она была значительно лучше, чем носят обычно подонки общества — к каковым он, очевидно, принадлежал. Больше того, даже после беготни по вспаханным полям и преодоления запыленных изгородей он оставался сравнительно чистым. Конечно, это могло быть потому, что он совсем недавно сбежал из тюрьмы, но мне скорее напомнило отчаянную чистоплотность относительно приличных бедняков. Признаюсь, и держался он похоже на них: молча и с достоинством, но словно бы скрывая в глубине души какое-то тайное горе. Он утверждал, что ничего не знает о преступлении, и словно с глухим нетерпением дожидался, когда же появится кто-нибудь разумный и вызволит его из бессмысленной передряги. Несколько раз он просил разрешения позвонить адвокату, который когда-то помог ему разрешить некий коммерческий спор, и вообще вел себя как человек невиновный. Против него указывала только стрелка на циферблате, отмечающая изменение пульса.
А затем, сэр, наступила проверка, и машина оказалась права. Мы вышли из кабинета в коридор, где множество других людей по разным поводам ожидали допроса. К тому времени оборванец, как видно, решился на нечто вроде признания. Обращаясь ко мне, он тихо проговорил: «Не могу больше это выносить! Если уж вам непременно надо все знать обо мне…» И тут сидящая на скамье вместе со своими товарками бедно одетая женщина вскочила и закричала, указывая на него пальцем. В жизни своей я не слышал такой зловещей определенности. Крик ее больше походил на вой, и все же каждое слово звучало отчетливо, словно удар колокола. «Отравитель Дэвис! — прокричала она. — Отравителя Дэвиса поймали!»
Другие женщины, большей частью воровки и потаскушки, стали оглядываться с выражением ненависти и злорадства. Даже не знай я этих слов, по одному только потрясенному лицу догадался бы, что так называемый Оскар Райан услышал свое настоящее имя. Однако я не настолько невежествен, представьте себе! Отравитель Дэвис — один из самых гнусных преступников, когда-либо ставивших в тупик нашу полицию. До последнего своего подвига с тюремным надзирателем он, думаю, совершил немало убийств, причем ни разу не попадался; как ни странно, именно потому, что совершал их тем же методом, что и мелкие преступления, за которые привлекался к ответу довольно часто. Собой мерзавец был хорош, породистая скотина… Да он и сейчас такой, в некоторой мере. Он очаровывал какую-нибудь продавщицу или подавальщицу в баре и выманивал у нее деньги. Однако часто он заходил дальше — девушку находили одурманенной с помощью шоколадных конфет или сигареты, а все ее имущество оказывалось украдено. В одном случае девушку нашли мертвой, но преступный умысел доказать не удалось и, что более существенно, так и не получилось найти преступника. Ходили слухи, что он объявился вновь, под другой личиной — на этот раз не брал взаймы, а одалживал деньги бедным вдовам, с такими же плачевными результатами. Вот вам безвинный страдалец и его безвинное прошлое! Позже его опознали еще четыре осужденных преступника и три тюремных надзирателя. Что вы теперь скажете о моей бедной машинке? Ущучила она его или нет? Или, по-вашему, вернее будет сказать, что его ущучили мы с той женщиной?
— Что касается вас, то вы спасли его от электрического стула, — ответил отец Браун, поднимаясь на ноги и неуклюже отряхиваясь. — Вряд ли можно осудить Отравителя Дэвиса за ту давнюю и туманную историю с ядом; что же касается каторжника, который убил надзирателя, совершенно очевидно, что вы поймали не его. Уж в этом-то преступлении мистер Дэвис невиновен.
— Что такое? Почему это он невиновен?
— Помилосердствуйте! — с несвойственным ему оживлением вскричал низенький священник. — Да именно потому, что он виновен в тех, других преступлениях! Что вы за человек такой, не понимаю! Вы, кажется, воображаете, что все грехи хранятся скопом в одном мешке! Можно подумать, тот, кто был скупцом в понедельник, непременно во вторник станет транжирой. Вы говорите, этот человек неделями, месяцами обхаживал несчастных женщин, чтобы выманить их жалкие гроши, пускал в ход снотворное, в крайнем случае яд, а потом и вовсе явился в образе мелкого ростовщика, продолжая все так же мирно и нудно обманывать бедняков. Хорошо, допустим, он все это действительно делал. Но тогда я вам скажу, чего он точно не делал, — он не взобрался на утыканную острыми штырями стену, где расхаживает вооруженная охрана. Он не оставил надпись на стене о своем побеге. Он не задержался в минуту бегства, чтобы оправдаться, ссылаясь на самозащиту, и рассказать всему миру, что не держал зла на беднягу часового. Он не сообщил имя богача, в чей дом отправился с оружием. Он не подписал кровью свои инициалы. Святые небеса, да неужели вы не видите, что между этими двумя людьми нет ничего общего, ни в плохом, ни в хорошем? Я вижу, вы совсем не то, что я. Можно подумать, вы сами совершенно безгрешны!
Изумленный американец хотел было возразить и уже открыл рот, но тут в дверь забарабанили без всяких церемоний, к чему владелец кабинета совсем не привык.
Только что у Грейвуда Ашера мелькнула мысль — не сошел ли, часом, отец Браун с ума; а через минуту он уже готов был поверить, что сам помешался. В его личный неприкосновенный кабинет ввалился человек в омерзительнейших лохмотьях. Засаленная шляпа криво сидела на голове, а глаза — на один из которых был надвинут зеленый козырек из пергаментной бумаги — горели бешеным огнем, словно у тигра. Остальная часть лица была практически неразличима за спутанной бородой и бакенбардами — через них едва пробивался нос, — а ниже был еще намотан драный красный шарф или платок. Мистер Ашер гордился тем, что повидал самых отчаянных головорезов Америки, но такого бабуина в наряде пугала ему видеть еще не приходилось. А главное, за всю свою спокойную жизнь кабинетного ученого он не слышал, чтобы с ним так разговаривали.
— Слушайте, Ашер, старина! — заорало существо в красном шарфе. — Мне это надоело! Не вздумайте играть в кошки-мышки, со мной такой номер не пройдет! Отпустите моего гостя, тогда и я не стану раздувать историю. А задержите его еще хоть на минуту — горько пожалеете! Кое-какие связи у меня имеются!
Ашер взирал на ревущее чудовище с изумлением, которое затмило все иные чувства. Потрясение для глаз было так велико, что слух отказывался ему служить. Наконец он резко позвонил. Звонок еще не затих, когда раздался негромкий, но ясно различимый голос отца Брауна:
— У меня есть предложение, только не знаю, как его выразить… Этот джентльмен мне незнаком, но… кажется, я его знаю. А вот вам он прекрасно знаком, но вы… его не знаете, и это вполне естественно. Я понимаю, звучит парадоксом…
— По-моему, началось светопреставление, — простонал Ашер, падая в кресло.
— Слушайте, вы! — рявкнул незнакомец, стукнув кулаком по столу, но теперь почти спокойным и разумным тоном, и оттого показался еще более таинственным. — Я вам этого так не спущу! Я требую…
— Да кто ты такой, черт тебя подери? — заорал, выпрямляясь, Ашер.
— Я думаю, фамилия джентльмена — Тодд, — подсказал священник.
И взяв со стола розовую газетную вырезку, добавил:
— Боюсь, вы невнимательно читаете светские сплетни. «Тема нынешнего празднества пока сокрыта в глубине загадочной души мистера Тодда и в осыпанной бриллиантами груди наших светских весельчаков, но, по слухам, на сей раз будут обыгрываться нравы и обычаи низших слоев общества», — монотонно зачитал отец Браун. — Сегодня званый обед в Пилгримз-Понде проходил под девизом «Обитатели трущоб», и один из гостей пропал. А мистер Айртон Тодд, как полагается хорошему хозяину, бросился его разыскивать и вот явился к вам, даже не переодеваясь, прямо в маскарадном костюме.
— Кого это он у нас разыскивает?
— Человека в нелепой одежде, точно с чужого плеча, которого вы встретили бегущим через вспаханное поле. Не сходить ли вам за ним? Ему, должно быть, не терпится вернуться к своему шампанскому, покинутому в такой спешке при появлении каторжника с револьвером.
— Вы серьезно?.. — начал Ашер.
— Вы говорили, что машина не ошибается, — тихо сказал отец Браун. — В каком-то смысле она и не ошиблась; зато ошиблась другая машина — та, что управляла первой. Вы предположили, что человек в лохмотьях вздрогнул при имени лорда Крэтчетта, потому что убил его. А на самом деле он вздрогнул, потому что он и есть лорд Крэтчетт.
— Проклятие! Что ж он прямо не сказал? — крикнул Ашер, выпучив глаза.
— Должно быть, решил, что паническое бегство не слишком его красит, — ответил священник. — Потому и не назвался сразу. Но он уже собирался вам рассказать, когда… — отец Браун уставился в пол, — …когда та женщина нашла для него другое имя.
— Неужели вы настолько безумны, — вскричал, бледнея, Грейвуд, — чтобы утверждать, будто лорд Крэтчетт и есть Отравитель Дэвис?
Отец Браун посмотрел на него серьезным и загадочным взглядом.
— Я ничего не утверждаю. Дальнейшее предоставляю вам. В той розовой заметке сказано, что титул недавно возродили специально ради него, но газетные сведения так ненадежны… Там еще говорится, что в молодости он бывал в Соединенных Штатах. Вся эта история очень странная. Дэвис и Крэтчетт — оба отъявленные трусы, но это же можно сказать и о многих людях. Я бы и собаку не повесил на основании одного только этого факта. Но думаю, — задумчиво и тихо прибавил он, — что вы, американцы, идеализируете британскую аристократию. Вы видите импозантного англичанина в вечернем костюме, вы знаете, что он состоит в палате лордов, и немедленно предполагаете, что он из хорошей семьи. Вы не учитываете целеустремленность и предприимчивый дух наших замечательных соотечественников. Многие представители знати выбились наверх совсем недавно и…
— Да ну вас, прекратите! — вскричал Грейвуд Ашер, не вынеся легкого намека на иронию в выражении лица отца Брауна.
— Хватит болтать с этим полоумным! — грубо прервал их Тодд. — Отведите меня к моему другу!
На следующее утро отец Браун появился в кабинете Ашера, безмятежный, как всегда, и показал ему еще одну газетную вырезку на розовой бумаге.
— Боюсь, вы мало внимания уделяете светским сплетням, — сказал он, — однако эта заметка может вас заинтересовать.
Ашер прочел заголовок: «Гости Ловкача разбредаются по окрестностям: забавное происшествие близ Пилгримз-Понда».
В статье говорилось: «Вчера вечером у авторемонтной мастерской Уилкинса произошел смешной случай. Полицейский заметил, как человек в тюремной робе преспокойно садится за руль дорогого «панара». Его спутница куталась в рваную шаль. Когда полицейский попытался их задержать, девушка отбросила шаль, и все узнали дочь миллионера Тодда. В этот день на обеде в Пилгримз-Понде все избранное общество нарядилось обитателями трущоб. Мисс Тодд и джентльмен в тюремной одежде просто отправились прокатиться».
Под этой вырезкой оказалась другая. «Дочка миллионера сбежала с заключенным! Костюмированный обед был специально придуман ею. Сейчас беглецы благополучно…»
Мистер Грейвуд Ашер, не дочитав статью, оглянулся, но отец Браун уже ушел.