Маска Мидаса
Пер. Т. Чепайтиса
У маленькой лавочки стоял человек, неподвижный, как деревянный шотландец у старомодной табачной лавчонки. Было трудно поверить, что кто-то может столь терпеливо стоять снаружи, кроме самого лавочника; но между лавочником и лавочкой было почти гротескное несоответствие. Лавочка была одним из тех восхитительных скоплений хлама, которые так восхищают детей и мудрецов, словно это — сказочная страна, хотя люди с более скромным и опрятным вкусом не отличат ее от мусорной кучи. В минуты гордости она именовала себя лавкой древностей, хотя чаще ее именовали лавкой старьевщика, особенно — среди тупоголового и суетливого люда, обитающего в промышленном порту. Перед теми, кто любит подобные вещи, излишне разворачивать историю ее сокровищ, самые драгоценные из которых не могли принести практической пользы. Крошечные кораблики в полной оснастке неслись на всех парусах в пузыре из стекла или какой-то странной восточной резины; снежный вихрь кружился в стеклянных шарах; огромные яйца, наверное, отложила доисторическая птица; странные бурдюки полнились скорее всего не вином, а ядом; причудливое оружие, причудливые инструменты и прочее в том же духе все глубже и глубже погружалось в пыль и хаос. Стоять у подобной лавочки впору величавому еврею в длинных одеяниях араба или какому-нибудь цыгану бронзовой тропической красы, увешанному золотом и медью. Но страж был совершенно иным — стройным, бодрым, в чистой одежде американского покроя, с длинным, довольно резким лицом, часто встречающимся у американских ирландцев. Лихо заломленный стетсон был надвинут на один глаз, вонючая питтсбургская сигара торчала под острым углом из уголка губ. Если б у него в набедренном кармане был еще и автомат, те, кто глазел на него, не удивились бы. Имя, туманно начертанное над его лавкой, гласило «Денис Хара».
Впрочем, глазевшие на него оказались важными птицами; важными даже для него, хотя никто бы не сказал этого по его суровым чертам и угловатой небрежности позы. Самой выдающейся из птиц был полковник Граймс, старший констебль графства, длинноногий мужчина с продолговатой, как дыня, головой. Те, кто хорошо его знал, ему доверяли, но среди своих он не пользовался популярностью, ибо упрямо стремился быть полицейским, а не сельским джентльменом, другими словами — грешил тем, что предпочитал констебльство графству. Эта эксцентричность усилила природную неразговорчивость; и даже для хорошего сыщика он был непривычно тих и скрытен, когда речь заходила о его планах и находках. Двое его товарищей, хорошо его знавшие, были тем более удивлены, когда он остановился перед человеком с сигарой и обратился к нему громким, ясным голосом, который от него редко приходилось слышать:
— Честно скажу вам, мистер Хара, мои люди получили сведения, которые дают мне право сделать у вас обыск. Надеюсь, необходимость эта отпадет, но должен предупредить, что за вами установлено наблюдение и мы пресечем любые ваши попытки покинуть это место.
— Что, решили купить мои кораблики в пузырях? — спокойно осведомился Хара. — Нет, полковник, я не собираюсь ограничивать вашу славную и свободную конституцию, а то бы усомнился, что вы вот так запросто вломитесь в мой невзрачный домишко.
— Поверьте, я не лгу, — отвечал полковник. — Собственно, я направляюсь к двум мировым судьям, чтобы они подписали ордер.
Двое, пришедшие с констеблем, удивились, хотя и по-разному. Инспектор Белтейн, крупный, темноволосый мужчина, неповоротливый, но надежный, явно растерялся, когда его шеф быстро двинулся по улочке. Третий был невысокий человечек в круглой черной шляпе священника и сам по-священнически круглый и черный. Лицо его, тоже круглое, до сей поры казалось сонным, хотя он нет-нет да поглядывал на старшего констебля. Теперь в его глазах засветилось не столько удивление, сколько что-то вроде новой мысли.
— Вот что, — сказал полковник Граймс, — вы, наверное, есть хотите. Безбожно так вас таскать после трех часов. К счастью, первый из нужных мне людей сидит вон там, в банке, а за углом есть приличный ресторанчик. Второй — подальше, но к нему я пойду, когда усажу вас за столик. Больше судей тут нету. Нам повезло, что они — близко друг от друга. С банкиром я улажу все прямо сейчас. Пойдемте.
Череда дверей, сверкавших стеклом и позолотой, привела их по коридорам в местный банк, и полковник вошел в святая святых, где, видимо, уже бывал. Там обнаружил он сэра Арчера Андерсона, известного экономиста, возглавлявшего и это, и другие респектабельные учреждения. То был серьезный и любезный джентльмен с седыми кудрями и остроконечной бородкой на несколько старинный лад, однако одетый по самой безупречной моде. Взглянув на него, всякий сказал бы, что в графстве, как и констебль, он чувствует себя прекрасно, но тоже предпочитает работу игре. Передвинув огромную кипу бумаг, он приветствовал гостя и предложил присесть, явно готовый приступить к финансовым операциям.
— Простите, — сказал Граймс, — я не по банковскому делу. Задержу вас минуты на две-три. Вы ведь мировой судья. Так вот, по закону мне нужны подписи двух судей на ордере. Обстоятельства, вынуждающие провести обыск, очень подозрительны.
— Да? — вежливо вымолвил сэр Арчер. — Чем же именно?
— Ну, — отвечал полковник, — дело довольно странное, здесь еще таких не бывало. Конечно, у нас есть свои нарушители закона и, как обычно, они друг с другом связаны. Но этот Хара — видимо, американский гангстер, и не из мелких. Он заправляет крупной системой, фактически неизвестной у нас. Да, для начала, знаете вы наши последние новости?
— Скорее всего нет, — холодно, хотя и с улыбкой, отвечал банкир. — Я не слишком интересуюсь полицейской хроникой, а сюда приехал недавно, посмотреть, как тут дела. До этого я был в Лондоне.
— Вчера убежал заключенный, — серьезно сказал полковник. — Вы знаете, на болотах, в нескольких милях отсюда, есть большая колония. Там немало народу, теперь — одним меньше.
— Что ж, бывает, — сказал банкир. — Заключенные сбегают из тюрем, верно?
— Верно, — признал старший констебль. — Быть может, само по себе это неудивительно. Удивительно то, что он не только сбежал, но и буквально исчез. Да, заключенные убегают, но почти всегда их ловят, во всяком случае — мы знаем, куда они делись. Этот просто исчез, словно дух или фея, в сотне-другой ярдов от тюремных ворот. Поскольку мне самому уже кажется, что он — фея или дух, придется принять единственно нормальное объяснение: за ним прислали автомобиль, даже несколько автомобилей, не говоря уж о том, сколько тут замешано шпионов и заговорщиков. Несомненно, его приятели, как бы они ему ни сочувствовали, этого организовать не могли. Человек он бедный, сидит за браконьерство. Друзья его тоже бедны и, думаю, браконьерствуют. Сам он убил егеря. Скажу честности ради, что суд признал непредумышленное убийство. Срок ему дали немалый, затем скостили, а кто-то уж совсем его сократил. И потом, в таких делах нужны деньги, бензин, опыт. Словом, ни ему, ни дружкам все это не под силу. Не буду мучить вас подробностями наших открытий, но я уверен, что штаб-квартира — в лавке старьевщика, и должен поскорее выписать ордер. Вы понимаете, сэр Арчер, что вас это ни к чему не обязывает. Если на лавочнике нет вины, все мы это подтвердим, однако без обыска не обойтись, и подписи мне нужны. Потому я и отрываю у вас время полицейской хроникой, когда его лучше потратить на хронику финансовую. Если вы готовы подписать, вот ордер, и больше я вас трогать не буду.
Он положил бумагу перед сэром Арчером. Тот, хмурясь, пробежал ее глазами и быстро подмахнул.
Старший констебль, наскоро, но очень тепло выразив благодарность, встал и проследовал к дверям, небрежно бросив на ходу:
— Обычно малый бизнес не страдает от этих нынешних кризисов. Но в такое беспокойное время…
Еще при словах «малый бизнес» сэр Арчер быстро и сердито вскочил.
— Если бы вы что-нибудь знали о нашем банке, — воскликнул он, — вы бы знали и то, что пошатнуть его ничто и никто не может!
Полковник Граймс вывел спутников на улицу и с великодушной властностью расположил по соседству, в ресторане, а сам отправился ко второму судье, Уиксу, который иногда давал ему юридические советы. Инспектор Белтейн и отец Браун серьезно смотрели друг на друга, ожидая, пока полковник вернется.
— Ошибусь ли я, — с дружеской улыбкой спросил священник, — предположив, что вы чуть-чуть озадачены?
— «Озадачен» — слишком сильно сказано, — сказал инспектор. — С банкиром все очень просто, но когда вы знаете человека не первый год, а он ведет себя непохоже на себя, возникает странное чувство. Полковник — самый тихий и скромный служака, какого я только видел. Чаще всего он не признается даже ближайшим коллегам, что у него на уме. Почему же сейчас он прямо на улице громко болтал с врагом общества — чтобы сказать ему, что собирается обыскать его лавочку? Ведь, не говоря о нас, начал собираться народ, слушал, примечал. Какого черта он сообщил этому собачьему гангстеру, что собирается сделать обыск? Почему бы без лишних слов его не сделать?
— Дело в том, — сказал отец Браун, — что он и не собирался обыскивать лавочку.
— Тогда зачем кричать на весь город?
— Ну, затем, — сказал отец Браун, — чтобы весь город судачил о его визите к гангстеру и не заметил визита в банк. Собирался он сказать только те, последние слова, и не лавочнику, а банкиру, чтобы узнать его реакцию. Ведь если о банке и впрямь ходят сплетни, городок бы на уши встал, пойди он прямо туда. Он должен был измыслить для этого простую причину; и лучше, чем просьба о подписи, не сыщешь. Прекрасно придумано!
Инспектор Белтейн таращился на него через стол.
— Что вы имеете в виду? — наконец осведомился он.
— То, — отвечал священник, — что полковник Граймс был не так уж далек от истины, назвав беглеца феей. Или лучше — духом?
— Вы что, считаете, — недоверчиво спросил инспектор, — что Граймс просто придумал убитого егеря и сбежавшего браконьера? Да ну что вы! Он говорил мне об этом, как полицейский полицейскому.
— Нет, так далеко я не зайду, — мягко сказал отец Браун. — Возможно, такая история где-то в этих местах и была, но она не имеет ничего общего с тем, чем Граймс сейчас занимается. О, если бы имела!
— Почему вы так говорите? — удивился инспектор.
Отец Браун поглядел ему в лицо серыми глазами, в которых светились серьезность и простота.
— Потому что это выше моего разумения, — ответил священник. — Я знаю, если так случается, знал и теперь, когда понял, что мы преследуем мошенника-финансиста, а не обычного убийцу. Почему-то мне пришлось заниматься именно этим видом преступлений, и чаще всего я имел дело с простыми, немудреными убийцами. И вот, убийство почти всегда связано с личностью, с человеком, а современному воровству позволили стать безличным. Оно не только тайно, оно анонимно, его анонимность подчеркнута. Когда вас убивают, вы можете заметить лицо убийцы, а вот о том, кто вас обокрал, вы и за всю жизнь не услышите. Помню, первое мое дело было очень частным, домашним — человеку отрубили голову и приставили другую. Хотел бы я вернуться к таким идиллиям! В них я хоть разбираюсь.
— Вы уж скажете! — сказал инспектор. — Хорошенькая идиллия!
— Во всяком случае, частное, личное дело, — отвечал священник. — Не то что безответственная анонимность финансовых дел. Совет или комитет не могут отрубить голову, как вырубают свет, но могут отсечь взносы или дивиденды. Опять же, человеку не приделаешь две головы, а у фирмы может быть сколько угодно голов, глав, лиц. Нет, лучше убийца-браконьер и убитый егерь! С ними я разберусь, если они правда существуют.
— Какая чепуха! — вскричал инспектор, пытаясь разрядить напряжение. — Да сказано вам, Граймс о них говорил! Браконьера собирались скоро выпустить, хотя убил он как-то по-зверски, колотил егеря прикладом. Но тот — не без вины, на сей раз это он браконьерствовал. В округе его не любили, да и повод, в сущности, был. Такой уж у нас, знаете, неписаный закон.
— Вот именно, — сказал отец Браун. — Убийство очень часто хоть как-то, хоть извращенно связано с неписаными законами. А нынешнее воровство связано только с кучей беззаконных бумаг.
— Ничего не пойму, — признался инспектор. — Есть браконьер, который сидит, то есть — сидел в тюрьме. Есть, или был, егерь. Судя по всему, есть гангстер. При чем тут этот банк, где мы были?!
— Это меня и беспокоит, — смиренно и трезво сказал священник. — Банк выше моего разумения.
Тут дверь распахнулась, и в ресторан вошел торжествующий полковник, таща, как на буксире, седого, улыбчивого старичка — второго судью, чья подпись была так необходима.
— Мистер Уикс, — представил его Граймс, — лучший современный эксперт по финансовым махинациям. Нам повезло, что он еще и мировой судья.
Инспектор Белтейн поперхнулся и глотнул воздух.
— Значит, отец Браун прав? — воскликнул он.
— Я знал, что он догадается, — негромко сказал полковник.
— Если отец Браун решил, что сэр Арчер Андерсон — плут из плутов, он уж точно прав, — сказал Уикс. — Не буду приводить все доказательства. В сущности, лучше представить полиции только первые этапы, да и самому мошеннику — тоже. За ним нужен глаз да глаз, чтоб он не воспользовался какой-нибудь нашей ошибкой. Вообще, хорошо бы поговорить с ним откровенней, чем вы говорили, без всех этих браконьеров и старьевщиков. Я бы ему намекнул, что мы кое-что знаем, чтобы он насторожился, а нас не привлекли за клевету. И потом, он может проговориться, когда станет темнить. Начать можно так: до нас дошли странные слухи, не объяснит ли он того-то и того-то? Словом, такая у нас официальная позиция. — И он вскочил, как будто к нему вернулась непоседливая юность.
Второй разговор с сэром Арчером Андерсоном отличался от первого и тоном, и особенно развязкой. Посетители не хотели бросать прямого вызова, но вскоре поняли, что хозяин вызов бросает. Усы его изогнулись серебряными саблями; белая бородка торчала, как стальной шип. Прежде чем кто-то из гостей сказал несколько фраз, он встал и стукнул кулаком по столу.
— О нашем банке так не говорили, и заверяю вас, говорить не будут! Видимо, моя репутация не защищает от нелепой клеветы. Что ж, вспомните его славу, и вы поймете, как чудовищны ваши подозрения. Прошу вас, господа, покинуть мой кабинет и посоветую развлекаться слухами о Верховном суде или об архиепископе Кентерберийском.
— Прекрасно, прекрасно, — сказал Уикс, по-бульдожьи наклонив голову, — но у меня есть кое-какие факты, которые рано или поздно придется объяснить.
— По меньшей мере, — более мягким тоном добавил полковник, — мы не прочь узнать о многих вещах.
Тут послышался голос отца Брауна, спокойный и далекий, словно доносящийся из другой комнаты, или с улицы, или издалека:
— Не кажется ли вам, полковник, что мы уже все узнали?
— Нет, — резко ответил полковник. — Я — полицейский. Раскинув мозгами, я могу предположить, что прав. Но я не знаю этого наверняка.
— А!.. — сказал отец Браун, на миг широко раскрыв глаза. — Речь не о том, что вы знаете.
— Полагаю, мы с вами знаем одно и то же, — почти сердито заметил Граймс.
— Вы уж простите, — виновато продолжал отец Браун, — но я знаю совсем другое.
Видимо, банкир остался хозяином положения, а посетители, растерянные и смиренные, снова пошли в ресторан, чтобы выпить чаю, покурить и посовещаться.
— Как странно! — сказал отец Браун. — Я пытался уяснить свои недостатки с самых разных сторон, и единственное, что я точно о себе выяснил — что я не сумасшедший. За это я плачу, со мной скучно. Но, сколько помню, я ни разу не утратил связи с реальностью. А такие блестящие люди, как вы, быстро ее утрачивают…
— Что вы подразумеваете под реальностью? — осведомился Граймс, сердито помолчав.
— Здравый смысл, — сказал отец Браун, повысив голос, а это бывало с ним так редко, что прозвучало как выстрел. — Я уже говорил, что эти финансовые хитрости и махинации превышают мое разумение. Но, Господи, можно же проверить теории на людях! Я ничего не понимаю в финансах, но я знал финансистов. Вообще-то мне попадались только финансисты-мошенники. Вы должны знать о них куда больше моего. И все же вы проглатываете такую немыслимую вещь.
— Какую? — поинтересовался тупо глядевший на него полковник.
Отец Браун неожиданно наклонился через стол, с несвойственным ему напряжением глядя на Уикса.
— Мистер Уикс, уж вы-то могли разобраться! Я всего лишь бедный священник и, конечно, знаю меньше вашего. В конце концов, наши друзья-полисмены тоже нечасто встречают банкира; разве что нерасторопный кассир перережет ему горло. Но вы-то, наверное, с утра до вечера беседуете с банкирами, особенно обанкротившимися. Разве вы уже двадцать раз не были в такой ситуации? Разве вам не хватало мужества подозревать солидных персон? Разве не приходилось беседовать с двадцатью, а то и с тридцатью финансистами, чей банк готов лопнуть, за месяц или два до банкротства?
— Да, — медленно и осторожно сказал мистер Уикс. — Видимо, приходилось.
— Вот! — кивнул отец Браун. — Разве хотя бы один из них говорил так, как он?
Крошечный юрист едва заметно дернулся. Человек посторонний сказал бы, что он просто сидит чуть прямее, чем прежде.
— Приходилось ли вам за всю свою жизнь, — продолжал отец Браун, — увидеть воротилу теневого бизнеса, который возмутится при первом подозрении и велит полиции не совать нос в тайны его священного банка? Да тогда он сам напросится на немедленный арест! Впрочем, вы знаете это лучше меня. Готов биться об заклад, что любой известный вам финансист вел бы себя прямо противоположным образом. Ваши намеки он встретил бы не гневом, а изумлением; если бы дело пошло дальше, вы получили бы вежливый, исчерпывающий ответ на каждый из девятисот девяноста девяти вопросов. Объяснения! Да они плавают в объяснениях! Неужели вы полагаете, что жуликоватого дельца никогда ни о чем не спрашивали?
— Вы слишком обобщаете, — сказал Граймс. — Вам привиделся идеальный мошенник. Но даже мошенники несовершенны. Если один обанкротившийся банкир сорвался и перенервничал, это еще ничего не доказывает.
— Отец Браун прав, — сказал Уикс, какое-то время вдумчиво молчавший. — Да, эта чванливая эскапада не могла быть первой линией защиты. Но тогда что же это? Честные банкиры не выбрасывают знамен, не трубят в рог, не хватают меч, равно как и банкиры бесчестные.
— Кроме того, — сказал Граймс, — зачем ему вообще кипятиться? Почему он выгнал нас из банка, если ему нечего скрывать?
— Я, — медленно произнес отец Браун, — не говорил, что скрывать ему нечего.
Все растерялись и замолчали, но упрямый Белтейн подхватил священника под локоть и удержал.
— Говорите прямо, — жестко сказал он. — Считаете ли вы, что банкира подозревать не в чем?
— Нет, — сказал отец Браун. — Я считаю, что подозревать надо не банкира.
Когда они гуськом вышли из ресторана, двигаясь неувереннее, чем обычно, их резко остановили шум и крики по соседству. Сперва им показалось, что люди по всей улице бьют окна, но, придя в себя, они кое-как установили источник шума. Он исходил из позолоченных дверей и окон помпезного здания, в которое они проникли утром, из священной обители банка. Изнутри его сотрясал грохот, словно взорвали динамит, но оказалось, что сотрясает его разрушительная сила человека. Старший констебль с инспектором ринулись через разбитые двери в темный холл и вернулись в большом удивлении, от которого лица их, кстати сказать, стали увереннее и спокойнее.
— Теперь сомнений нет, — сказал инспектор. — Он стукнул кочергой нашего человека и замахнулся сейфом на первого, кто вошел узнать, что случилось. Просто дикий зверь какой-то!
Среди всей этой гротескной суматохи юрист повернулся к отцу Брауну и с почтительным, но виноватым жестом сказал ему:
— Ну, сэр, вы меня убедили. Действительно, жулики-банкиры так себя не ведут.
— Что ж, надо послать туда наших людей и немедленно задержать его, — сказал констебль инспектору. — Иначе он разворотит весь город.
— Да, — сказал отец Браун, — человек он сильный, в этом его главный соблазн. Только подумайте, он колотил егеря ружьем, словно палицей, а выстрелить ему не пришло в голову! Конечно, такие люди все делают по-своему, даже убивают. Но из тюрьмы они убегают, как все.
Лица спутников, уставившихся на него, становились все круглее от изумления, но его здравомыслие и самообладание ничего им не подсказали, пока он не повернулся и не побрел по улице.
— Так вот, — продолжал отец Браун, улыбаясь спутникам из-за кружки очень слабого пива и походя при этом на Пиквика в загородном клубе. — Мы возвращаемся к старой доброй сказке о браконьере и егере. Как хорошо, как душеполезно заниматься уютным домашним преступлением, а не плавать в белесой мгле финансового мира, где и впрямь немало привидений и теней! Ну конечно, вы знаете эту старую историю. Вы слышали ее от матери, а главное, друзья мои, чтобы старые истории оставались такими, как в детстве. Эту деревенскую сказочку рассказывали не раз. Человека сажают в тюрьму за убийство, совершенное в исступлении страсти, он так же исступленно рвется на волю, сбивает надзирателя и скрывается в болотном тумане. Ему везет; он встречает джентльмена, хорошо одетого, солидного, и заставляет его обменяться с ним одеждой.
— Я не раз это слышал, — сказал Граймс. — Вы говорите, это важно помнить?
— Да, очень важно, — сказал отец Браун, — потому что это ясный и достоверный отчет о том, чего на самом деле не было.
— А что же было? — спросил инспектор.
— Прямо противоположное, — сказал отец Браун. — Малость, казалось бы, но она все меняет. Не осужденный поджидал в засаде хорошо одетого джентльмена, а джентльмен караулил на болоте осужденного, чтобы с восторгом облачиться в полосатую робу. Он знал, что где-то на болоте рыщет беглец, и ему позарез нужна была его одежда. Возможно, он знал и то, что полиция готова отловить заключенного и срочно конвоировать его с болот. Не совсем ясно, какую роль играл в этом деле Денис Хара со своей бандой; был ли им известен только первый сценарий или второй тоже. Вполне возможно, что они работали на браконьера и только на него, ему ведь сочувствует бедный люд. Мне приятно думать, что наш хорошо одетый друг осуществил свое перевоплощение собственными силами. Он был исключительно хорошо одет, просто с иголочки, и волосы у него были красивые, и усы, и все прочее, чем он был обязан скорее парикмахеру, чем портному. В надежности этого костюма он убеждался много раз; а вы, должно быть, помните, что в этом городке и в этом банке он появился совсем недавно. Окликнув наконец заключенного, чьей одежды он домогался, он проверил на глаз, правда ли, что тот — примерно его комплекции. Оставалось украсить его шляпой, париком, усами с бородкой и роскошным облачением, чтобы даже стражник, которого он стукнул по голове, его не узнал. А наш блистательный финансист напялил тюремную робу и впервые за многие месяцы, а может быть — и годы, почувствовал, что свободен.
У него ведь не было бедных приверженцев, которые выручили бы его или укрыли, если бы узнали правду. Его не защитили бы юристы и общественные деятели, полагая, что он отстрадал свое и его пора освободить. У него не было друзей даже в преступном мире, он связан только с сильными мира сего, нашими поработителями и хозяевами, которым мы так легко позволяем одерживать над нами верх. Он был современным колдуном, финансовым гением; и если воровал, то воровал он у тысяч и тысяч бедных. Когда он переступил черту (а в современном праве это очень тонкая линия), все, просто весь мир, обратился против него. Мне кажется, подсознательно он стремился в тюрьму, как стремятся домой. Мы в точности не знаем, какими были его планы. Даже если бы тюремное начальство поймало его и потрудилось снять отпечатки пальцев, а там — догадалось, что он не тот заключенный, нелегко понять, что они могли вменить ему. Я думаю, скорее всего он знал, что шайка Хары ему поможет, быстро вывезет его из страны. Возможно, у них были какие-то сделки, конечно — без полной откровенности. Сговоры между крупным бизнесменом и мелким рэкетиром в Америке — дело обычное, ведь они, в сущности, делают одно дело.
Наверное, уговорить заключенного тоже не составляло труда. Ему эта сделка показалась очень выгодной. Может быть, он думал, что это входит в план Хары. В общем, беглец избавился от робы и в одежде джентльмена занял место среди джентльменов, где он был своим и мог, по меньшей мере, спокойно обдумать следующий ход. О, Господи, какая ирония! Какая ловушка! Человек бежал из тюрьмы, когда его вот-вот выпустят, да и наказан он за неясное, полупрощенное преступление — и рад обрядиться в элегантный костюм отпетого преступника, на которого вот-вот начнется охота! Многие угодили в капканы, расставленные сэром Арчером Андерсоном, но самый хитрый капкан он поставил на человека, добровольно надевшего там, на болоте, его лучший костюм.
— Ну вот, — добродушно улыбнулся Граймс. — Теперь, когда вы все объяснили, нам, может, и удастся что-то доказать. У него, как-никак, снимут отпечатки пальцев.
Отец Браун благоговейно склонил голову.
— Конечно, — сказал он. — У сэра Арчера никогда не брали отпечатков. Господи, куда там! У такого важного человека…
— В том-то и дело, — сказал мистер Уикс, — что никто о нем почти ничего не знает — ни отпечатков, ничего. Когда я начал изучать его жизнь, у меня была нечеткая карта, превратившаяся потом в лабиринт. Я немного разбираюсь в таких лабиринтах, но этот был раз в сто запутаннее других.
— Для меня это все запутано, — вздохнул отец Браун. — Я сказал, что финансовый мир выше моего разумения. Твердо я знал одно: для жулика тот человек слишком прыгуч и прыток.