Преследование Синего человека
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Солнечным днем по приморскому променаду уныло шагал человек, носящий унылую фамилию Магглтон. Меж его бровей пролегла беспокойная складка, и музыканты на пляже тщетно глядели на прохожего в ожидании овации. Лица пьеро, белые, как всплывшие брюхом вверх рыбины, не поднимали ему настроение; фальшивые негры, серые от размазанной сажи, не внушали радостных мыслей. Он казался натурой грустной и разочарованной. Все в нем, помимо наморщенного лба, переходящего в лысину, было либо осунувшимся, либо запавшим, что еще более подчеркивали агрессивно торчащие армейские усы. Они выглядели накладными и, возможно, впрямь были накладными, а если не накладными, то вынужденными, как если бы он отрастил их в спешке, усилием воли.
Мистер Магглтон носил усы, потому что был частным сыщиком, а тень на его челе лежала из-за катастрофического профессионального провала, а вовсе не из-за удручающей фамилии[115]Muggle — простофиля, недотепа, «чайник», лопух (англ.). — Здесь и далее примеч. пер.. Ею он по-своему гордился, ибо происходил из бедной, но достойной нонконформистской семьи, возводящей себя по боковой линии к основателю секты магглтонианцев — единственному человеку, посмевшему войти в историю с такой фамилией[116]Магглтонианцы — последователи учения Лодовика Магглтона (1609–1698), английского портного и путешественника, объявившего себя пророком в 1651 году..
Причина его досады (по крайней мере, так говорил себе сам Магглтон) была следующая: почти что на его глазах жестоко убили знаменитого миллионера, которого он подрядился охранять за пять фунтов в неделю. Так что можно понять, отчего даже песенка «Спляшем, крошка, да-да-дам» не пробуждала в нем радость жизни.
Впрочем, надо сказать, что на пляже был и другой человек, который поддержал бы и его убийственные мысли, и магглтонианскую традицию. Приморские курорты влекут к себе не только пьеро, взывающих к влюбленному сердцу, но и проповедников — особенно мрачных обличителей людского порока. Одного такого престарелого витию Магглтон не смог бы не заметить при всем желании — так пронзительно тот выкрикивал пророчества, перекрывая даже банджо и кастаньеты. То был долговязый старик в рыбачьем свитере и с очень длинными отвислыми бакенбардами, какие носили сельские щеголи в середине Викторианской эпохи. Все шарлатаны на берегу раскладывают перед собой что-нибудь, словно на продажу; старик разложил прогнившую рыбачью сеть — вернее, расстелил, будто ковер для королевы. Иногда, впрочем, он принимался яростно вращать ее над головой, словно римский ретиарий[117]Боец с сетью (лат.). Один из видов гладиаторов, вооружение которого состояло из сети, трезубца и кинжала., готовый пронзить соперника трезубцем. Старик, вероятно, тоже бы кого-нибудь пронзил, имейся у него трезубец. Все его проповеди были о карах небесных. На слушателей изливались бесконечные угрозы телу и душе. Настроения его были настолько близки настроению мистера Магглтона, что, казалось, безумный палач вещает перед толпой убийц. Мальчишки называли его Старым Жупелом, но он отличался и другими странностями, помимо богословских. В частности, он забирался на металлические балки под пирсом и водил сетью в море, утверждая, что кормится рыбной ловлей, хотя никто не видел, чтобы он хоть раз что-то вытащил. Прохожие нередко вздрагивали, заслышав над собой его голос, гремящий, как из тучи, хотя на самом деле слова доносились из-под пирса, где старый одержимец сидел на балках, и его фантастические бакенбарды свисали, будто серые водоросли.
И тем не менее сыщик легче нашел бы общий язык со Старым Жупелом, чем с другим пастырем, к которому направлялся. Касательно этой второй и более важной встречи следует объяснить, что Магглтон, став свидетелем убийства, честно выложил карты на стол. Он рассказал все полицейским и единственному доступному представителю убитого миллионера, Брэма Брюса, — его щеголеватому секретарю мистеру Антони Тейлору. Инспектор выслушал рассказ сочувственнее, чем секретарь, но итогом этого сочувствия стал совет, какой Магглтон менее всего ожидал услышать от полицейского. Инспектор, немного подумав, порекомендовал ему обратиться к талантливому сыщику-любителю, который сейчас остановился в городке. Мистер Магглтон читал отчеты и романы о Великом детективе, который сидит у себя в библиотеке, как паук, раскинув по всему миру паутину дедуктивных умозаключений. Он был готов, что его проведут во дворец, где великий криминалист расхаживает по комнатам в лиловом халате, на чердак, где тот курит опиум и сочиняет акростихи, в просторную лабораторию или в одинокую башню. Однако направили его на край людного пляжа, где у самого пирса маленький священник в широкой шляпе и с широкой улыбкой прыгал в толпе бедных ребятишек, взволнованно размахивая очень маленькой деревянной лопаткой.
Когда священник-криминалист согласился наконец расстаться с детьми, хоть и не с лопаткой, досада Магглтона лишь усилилась. Священник (его фамилия была Браун) засматривался на идиотские пляжные развлечения и невпопад отпускал замечания на посторонние темы. Особенно его привлек ряд автоматов, какие обычно ставят в таких местах; он сосредоточенно тратил пенни за пенни, чтобы заводные фигурки сыграли для него в гольф, футбол или крикет, и наконец прилип к механизму, где два человечка, подпрыгивая, гнались один за другим. При этом священник внимательно слушал историю, которую изливал ему неудачливый сыщик, но то, как его правая рука не ведала, что левая делает с пенни, действовало Магглтону на нервы.
— Не могли бы мы где-нибудь сесть? — раздраженно поинтересовался он. — Я хочу показать вам письмо, без которого вы ничего не поймете.
Отец Браун со вздохом оторвался от прыгающих человечков и вместе с Магглтоном уселся на железную скамью. Сыщик молча протянул ему письмо.
Оно было довольно странное. Отец Браун знал, что миллионеры не церемонятся с теми, кому платят деньги, тем более с такой мелкой сошкой, как частные сыщики, однако письмо удивляло не только своей грубоватой краткостью.
Мистер Магглтон!
Не думал, что когда-нибудь вынужден буду прибегнуть к такого рода услугам, но я на пределе. В последние два года это стало уже совершенно невыносимо. Видимо, надо объяснить вам, в чем дело. Есть гнусный негодяй, который, к моему стыду, приходится мне двоюродным братом. Он успел побывать «жучком» на скачках, бродягой, шарлатаном, актером, причем имел наглость представляться Бертраном Брюсом, не скрывая, что мы носим одну фамилию. Как я понимаю, сейчас он здесь и то ли ищет, то ли нашел какую-то мелкую работу в местном театре, однако настоящая работа его иная: найти и уничтожить меня. История давняя и никого не касается: когда-то мы шли голова к голове в погоне за успехом и тем, что зовется любовью. Моя ли вина, что он оказался неудачником, а я преуспел во всем? Однако мерзавец дал клятву поквитаться со мной за все: застрелить меня и убежать с моей… впрочем, неважно. Думаю, он сумасшедший, но очень скоро попытается стать убийцей. Я готов платить вам пять фунтов в неделю, если вы встретитесь сегодня со мною в домике на конце пирса сразу после того, как ворота запрут на ночь, и примете мое предложение. Это единственное безопасное место — если в мире для меня еще осталось безопасное место.
Дж. Брэм Брюс.
— Надо же, — проговорил отец Браун. — Какое торопливое письмо!
Магглтон кивнул и, немного помолчав, начал свой рассказ; на удивление, культурный голос резко контрастировал с жалкой внешностью. Священник отлично знал, что среди бедняков встречаются начитанные люди, однако даже он подивился грамотному и лишь самую малость педантичному выбору слов: сыщик говорил как по писаному.
— Я прибыл к маленькому круглому павильону еще до появления моего чтимого клиента и вошел внутрь, полагая, что в его интересах должен оставаться как можно более незаметным. Впрочем, предосторожность могла показаться излишней: пирс такой длинный, что с берега дальний конец не рассмотреть, а ворота к тому времени уже заперли. Было лестно сознавать, что великий человек почтил меня своим доверием, назначив встречу наедине. Так или иначе, именно он предложил мне быть на пирсе после закрытия, и я с готовностью согласился. В павильоне было два стула, я сел на один и стал ждать. Я знал, что мой чтимый клиент известен своей пунктуальностью. Не изменил он ей и на сей раз: довольно скоро, глянув в круглое окошко напротив, я увидел, как он медленно прошел мимо, словно намереваясь обойти павильон, прежде чем вступить внутрь.
Я видел его лишь на фотографиях, да и то давно. Конечно, с тех пор он сильно постарел, но не узнать его было невозможно. Профиль, который я заметил за окном, обычно называют орлиным; мне и впрямь представился почтенный седой орел на покое. Весь его облик дышал гордой властностью, той привычкой повелевать, какая свойственна людям, создавшим большие корпорации. Одет он был, насколько я мог видеть, скромно, особенно в сравнении с пляжной публикой, однако я догадывался, что пальто идеально скроено по фигуре, а воротник украшен каракулем. Все это, разумеется, я наблюдал лишь мгновение, поскольку сразу вскочил и пошел к двери. И тут меня ждало первое потрясение этой ужасной ночи. Напрасно я дергал за ручку — кто-то запер меня снаружи.
Мгновение я стоял, как в столбняке, по-прежнему глядя на круглое окно, за которым, естественно, уже никого не было; и тут явилось объяснение. В окне возник еще один профиль, устремленный вперед, как у гончей. В тот же миг я догадался, кто передо мной. Мститель, убийца или будущий убийца, долго преследовавший старого миллионера на суше и море, настиг его в конце длинного пирса между морем и сушей. И я понял, что именно он запер дверь.
Человек, которого я увидел первым, был высок ростом, но второй — еще выше, хотя впечатление несколько смазывалось тем, что он ссутулил плечи и выставил голову вперед, словно хищный зверь, из-за чего казался исполинским горбуном. И все же в двух профилях, мелькнувших за окном, безошибочно читалось фамильное сходство. Нос преследователя тоже напоминал птичий клюв, однако его я сравнил бы не с орлом, а со стервятником. Я видел, что это человек совершенно опустившийся: щеки покрывала многодневная щетина, шея была замотана грубым шерстяным шарфом. Описание мелких подробностей не передает ощущение неотвратимого рока, исходившее от сгорбленной фигуры. Вы видели рисунок Блейка, который иногда чуть легкомысленно называют «Призрак блохи», а иногда, более выразительно, «Видение кровавой вины»? Там изображен такой же кошмарный исполин с ножом и чашей. У преследователя их не было, но, проходя мимо окна во второй раз, он вытащил из-под шарфа пистолет и крепко сжал в руке. Его бегающие глаза горели в лунном свете, и казалось, он может выдвинуть их наподобие светящихся рожек, как некоторые ползучие гады.
Трижды преследуемый и преследователь один за другим прошли за окном, прежде чем я очнулся от столбняка и понял, что надо действовать. Я изо всех сил затряс дверь; затем, вновь увидев лицо ничего не подозревающей жертвы, метнулся к окну и попытался его выбить. Однако оно находилось в глубокой амбразуре, и я не мог дотянуться до прочного двойного стекла. Чтимый клиент не обращал внимания на сигналы, которые я силился ему подать, и роковая пантомима двух масок по-прежнему вращалась перед моими глазами, так что на меня накатили головокружение и дурнота. И внезапно они перестали появляться. Я ждал, зная, что развязка близка.
Дальнейшее можно не излагать. Вы сами вообразите, как я сидел, беспомощный, пытаясь представить то, что происходило снаружи. Довольно будет сказать, что в рокоте волн я различил лишь два звука: громкий выстрел и глухой всплеск.
Моего клиента убили в нескольких ярдах от меня, а я не сумел подать ему знак. Не буду обременять вас рассказом о том, что перечувствовал. И даже если бы я мог оправиться от пережитого убийства, мне не уйти от гнетущей загадки.
— Да, — очень мягко произнес отец Браун. — О какой загадке вы говорите?
— О таинственном исчезновении убийцы, — отвечал сыщик. — Как только людей вновь пустили на пирс и меня освободили из заточения, я кинулся к воротам узнать, кто вышел из них после открытия. Не буду утомлять вас подробностями. Важно, что это большие железные ворота, и, пока они заперты, невозможно выбраться с пирса или проникнуть на пирс. Сторожа не видели никого, хоть отдаленно похожего по описанию на убийцу, а внешность у него довольно примечательная. Даже если он сменил платье, ему не удалось бы скрыть огромный рост или избавиться от фамильного носа. Доплыть до берега он не мог, поскольку в ту ночь были большие волны. И видя лицо этого демона даже не один, а шесть раз, я не поверю, что он просто утопился в миг своего торжества.
— Я вполне вас понимаю, — заметил отец Браун. — Кроме того, такой поступок противоречил бы его угрозам извлечь из убийства разнообразные выгоды. Осталось прояснить еще одно обстоятельство: как насчет балок под пирсом? Пирсы часто держатся на ажурных металлических конструкциях, по которым ловкий человек может пролезть, как обезьяна по деревьям.
— Да, об этом я подумал, — откликнулся частный сыщик, — но, увы, пирс построен довольно необычно. Он очень длинный; фермы опираются на столбы, разнесенные так далеко, что с одной на другую не перебраться.
— Я упомянул это лишь потому, — задумчиво произнес отец Браун, — что здесь есть один странный проповедник, который часто забирается на ближайшую ферму. Как я понимаю, в прилив он ловит там рыбу. Очень необычный рыбак.
— Что вы имеете в виду?
— Понимаете… — очень медленно проговорил отец Браун, теребя пуговицу и рассеянно глядя на зеленые волны в последних лучах заката. — Понимаете, я пробовал заговорить с ним по-дружески… по-дружески и не слишком шутливо, что он, как в древности, совмещает проповедь с рыбной ловлей. Мне казалось, сравнение с ловцами живых душ напрашивалось само собой, но этот человек запрыгнул обратно на свой железный насест и крикнул оттуда хрипло: «Что ж, по крайней мере, я вылавливаю мертвые тела».
— О Боже! — воскликнул Магглтон, тараща глаза.
— Да, — сказал священник. — Меня тоже удивил такой ответ на полушутливое замечание незнакомца, который прыгает на пляже с детьми.
Сыщик некоторое время смотрел на него пристально, потом воскликнул:
— Вы же не думаете, что он как-то связан с трагедией?
— Я думаю, — ответил отец Браун, — что он может пролить на нее свет.
— Я уже ничего не понимаю, — признался сыщик, — и не верю, что кто-нибудь способен пролить свет на эту загадку. Она как хаос бурных волн в кромешной тьме, тех волн, в которые… в которые он упал. Полнейшая бессмыслица: рослый человек исчезает, как мыльный пузырь, и никто… — Он внезапно оборвал свою речь и уставился на священника, который по-прежнему теребил пуговицу и глядел на прибой. — Почему вы так смотрите? Уж не хотите ли сказать, что видите в этой истории какой-то смысл?
— Лучше бы ей оставаться бессмыслицей, — тихо произнес отец Браун. — Однако если вы спрашиваете, то да, я вижу в ней определенный смысл.
Наступила долгая тишина, затем Магглтон внезапно заторопился.
— Сюда направляется секретарь покойного, — сказал он. — Не буду вас больше задерживать. Пойду поговорю с вашим безумным рыбаком.
— Post hoc propter hoc?[118]После этого, [значит] вследствие этого (лат.). — с улыбкой спросил священник.
— Я не нравлюсь секретарю, и секретарь не нравится мне, — с порывистой искренностью ответил сыщик. — Он задает множество вопросов, которые ни к чему не ведут, кроме ссоры. Может, он обижен, что мистер Брюс обратился ко мне, а не удовольствовался помощью своего красавчика-секретаря. До встречи.
И Магглтон побрел по песку к странному проповеднику — тот уже забрался на свой насест и в зеленых сумерках походил на исполинскую медузу, которая колышет в море ядовитыми щупальцами.
Секретарь издалека выделялся в пляжной толпе безупречной строгостью цилиндра и фрака. Отец Браун, не собиравшийся искать правых и виноватых в ссоре между сыщиком и секретарем, невольно почувствовал себя на стороне Магглтона. Мистер Антони Тейлор, секретарь, обладал исключительно презентабельной внешностью. В его правильных чертах сквозили ум и твердость характера. Он был белокож, губы сжимал плотнее, чем большинство людей, темные волосы расчесывал на прямой пробор. Единственное, что могло оправдать легкую иррациональную неприязнь к нему, в описании может представиться странным, но тем не менее у отца Брауна возникло чувство, что секретарь разговаривает ноздрями. Плотно сжатый рот подчеркивал их необычную подвижность, будто мистер Тейлор постоянно принюхивался по-собачьи. Речь его, трескучая и быстрая, как пулеметная очередь, была под стать нервному лицу, хотя совсем не шла к рафинированному облику.
— Полагаю, никаких трупов волнами на берег не вынесло, — начал секретарь без предисловий.
— Ни о чем таком не сообщали, — ответил отец Браун.
— Никаких трупов великанов-убийц в красных шарфах, — продолжал мистер Тейлор.
— Никаких, — согласился отец Браун.
Некоторое время губы секретаря не двигались, однако его ноздри трепетали презрением, которое вполне можно было назвать красноречивым. Когда он вновь заговорил, то заметил коротко:
— Вот идет инспектор. Наверняка его люди прочесали всю Англию в поисках шарфа.
Инспектор Гринстед, седой и смуглый, с бородкой клинышком, обратился к отцу Брауну куда уважительнее, чем секретарь:
— Вам будет интересно узнать, сэр, что мы не обнаружили никаких следов человека, который ускользнул с пирса согласно показаниям очевидцев.
— Вернее, не ускользал оттуда согласно показаниям очевидцев, поскольку единственные очевидцы, сторожа, его не видели, — заметил секретарь.
— Мы обзвонили все участки, следим за всеми дорогами, — продолжал инспектор. — Ему практически невозможно было сбежать из Англии. Такое впечатление, что его нигде нет.
— Его никогда нигде не было, — трескуче выпалил секретарь.
Инспектор глянул на него непонимающе, однако лицо отца Брауна просветлело, и он поинтересовался беспечно:
— Вы хотите сказать, что этот человек — миф? Или, вернее, ложь?
— Вы наконец-то додумались, — произнес секретарь, втягивая воздух трепетными ноздрями.
— Эта мысль пришла мне первой, — откликнулся отец Браун. — Разумеется, так должен был подумать всякий, услышав ничем не подкрепленную историю о странном убийце на одиноком пирсе. Проще говоря, вы утверждаете, что Магглтон не слышал, как застрелили миллионера. Возможно, вы хотите сказать, что Магглтон сам его и убил.
— Магглтон, на мой взгляд, довольно темная личность, — объявил секретарь. — О том, что произошло на пирсе, мы знаем лишь с его слов — из неправдоподобной сказочки про исчезнувшего великана. Получается, что он сам признает себя глупцом и разиней, который не уберег клиента.
— Да, — ответил отец Браун. — Мне по душе люди, которые признают себя глупцами и разинями.
— Не понимаю вас, — резко заявил его собеседник.
— Наверное, дело в том, что мир полон глупцами и разинями, которые себя ими не признают, — со вздохом промолвил отец Браун и, помолчав, добавил: — Но даже если он глупец и разиня, отсюда не следует, что он убийца и лжец. И не забывайте, что есть документ, подтверждающий его рассказ: письмо, где миллионер говорит о своем мстительном брате. Пока вы не доказали, что оно поддельное, вам остается признать, что Брюса, возможно, и впрямь преследовал человек, у которого был реальный мотив. Вернее, мне следовало сказать, реально задокументированный мотив.
— Я не совсем понимаю ваши слова о мотиве, — заметил инспектор.
— Ах, любезный, — проговорил отец Браун, от нетерпения срываясь на фамильярность. — Какой-нибудь мотив есть у всякого. Учитывая, как Брюс сделал состояние, как вообще миллионеры зарабатывают деньги, любой захотел бы сбросить его в море. Для многих такой поступок стал бы почти машинальным. Мистер Тейлор мог бы его убить…
— Что?! — воскликнул мистер Тейлор, и его ноздри заметно расширились.
— Я мог бы его убить, — продолжал отец Браун, — nisi me constringeret ecclesiae auctoritas[119]Если бы мне не воспрещал того авторитет церкви (лат.) — измененная цитата из блаженного Августина «Ego vero Evangelio non crederem; nisi me catholicae Ecclesiae commoveret auctoritas» («Я не верил бы и в само Евангелие, если бы к тому не побуждал меня авторитет вселенской церкви»).. Всякий, кроме истинного праведника, испытал бы желание восстановить справедливость таким простым, таким очевидным способом: я, вы, мэр города или торговец оладьями. И лишь один человек никогда бы этого не сделал: частный сыщик, которому Брюс обещал пять фунтов в неделю.
Секретарь мгновение молчал, затем фыркнул и проговорил:
— Если вы о предложении в письме, то прежде стоит на него глянуть. Быть может, вся история сфабрикована от начала и до конца. Ваш сыщик даже не скрывает, что исчезновение горбатого великана неправдоподобно и необъяснимо.
— Да, — ответил отец Браун, — это мне и нравится в Магглтоне. Он ничего не скрывает.
— И все же, — продолжал Тейлор, взволнованно раздувая ноздри, — и все же он не в силах доказать, что высокий человек в шарфе действительно существовал или существует, а все разыскания полиции и слова очевидцев свидетельствуют, что не существует. Нет, отец Браун. У вас есть лишь один способ оправдать маленького прохвоста, который вам чем-то нравится: предъявить воображаемого убийцу. А именно этого вы сделать не в состоянии.
— Кстати, мистер Тейлор, вы ведь пришли из гостиницы, где Брюс снимал номер? — рассеянно спросил священник.
Тейлор слегка опешил и ответил чуть ли не с запинкой:
— Да, он обыкновенно снимал именно этот номер. Однако на сей раз я не успел повидаться с мистером Брюсом.
— Разве вы не приехали вместе на машине или на поезде? — осведомился Браун.
— Я приехал на поезде и привез его багаж, — нетерпеливо сообщил секретарь. — Видимо, что-то его задержало. В последний раз мы виделись в Йоркшире перед отъездом мистера Брюса, неделю или две назад.
— Тогда получается, — очень мягко проговорил священник, — что если не Магглтон видел Брюса последним на голом пирсе, то последним его видели вы на голых йоркширских пустошах.
Тейлор побледнел, однако усилием воли совладал с трескучим голосом и произнес спокойно:
— Я не утверждал, будто Магллтон не видел Брюса на пирсе.
— Да, но почему? — поинтересовался отец Браун. — Если он выдумал одного человека на пирсе, почему бы ему не выдумать двоих? Разумеется, мы знаем, что Брюс существовал, однако нам неведомо, что было с ним в последние недели. Возможно, он не покидал Йоркшира.
Весь светский лоск секретаря улетучился, а его трескучий голос сорвался почти на визг:
— Вы просто передергиваете! Увиливаете от ответа! Бросаете мне безумные обвинения, поскольку не можете ответить на мой вопрос!
— Погодите-ка, — задумчиво проговорил отец Браун, — а в чем состоял ваш вопрос?
— Вы прекрасно знаете, в чем он состоял, и отлично понимаете, что, черт побери, не можете на него ответить! Где человек с шарфом? Кто его видел? Кто о нем слышал или говорил, кроме вашего лгунишки? Если хотите нас убедить, предъявите его! Можно сколько угодно утверждать, что он прячется на Гебридских островах или в Перу, но я отлично знаю, что его никогда не было! Так где он?
— Думаю, вон там, — ответил отец Браун, глядя туда, где волны били в металлические колонны пирса и где на фоне зеленовато светящейся воды четко различались силуэты рыбака-проповедника и частного сыщика. — Я хочу сказать, в сети, которая полощется в море.
Как ни удивился инспектор, он сразу вспомнил о своих обязанностях и зашагал вниз по берегу, крикнув на ходу:
— Вы хотите сказать, что тело убийцы в сети у старика?
Отец Браун кивнул и засеменил вслед за инспектором. Тем временем Магглтон уже шагал им навстречу, и вся его фигура, словно в пантомиме, выражала крайнее волнение.
— Все так, что бы мы ни думали! — задыхаясь, выговорил он. — Убийца попытался доплыть до берега и утонул, конечно, в таких-то волнах. Или действительно покончил с собой. Так или иначе, его труп заплыл в сеть к Старому Жупелу. Именно это безумец имел в виду, когда сказал, что вылавливает мертвые тела.
Инспектор с такой живостью припустил к пирсу, что оставил их далеко позади. Было слышно, как он на бегу выкрикивает приказы. Очень скоро рыбаки, случайные прохожие и полицейские вытащили сеть на мокрый песок, розовый в последних отблесках заката. Секретарь глянул в ту сторону, и слова замерли на его губах. Там лежало исполинское тело в лохмотьях; взгляд сразу отмечал ссутуленные плечи, орлиный нос и драный алый шарф, который при таком освещении казался струей растекшейся крови. Однако Тейлор смотрел не на шарф и не на фигуру, а на лицо, и на его собственном лице отражались подозрительность и недоверие.
Инспектор повернулся к Магглтону и сказал:
— Это, безусловно, подтверждает вашу историю.
Лишь сейчас, услышав новый вежливый тон инспектора, Магглтон понял, что в его историю никто не верил. Никто, кроме отца Брауна.
Он заметил, что священник отошел от остальных, и сделал шаг в его сторону, но тут же замер, поняв, что преподобного джентльмена вновь заворожил нелепый игровой автомат. Патер даже вытащил из кармана пенни, однако в машину опустить не успел, потому что секретарь воскликнул высоким неприятным голосом:
— Думаю, мы можем добавить, что с чудовищными и бредовыми обвинениями в мой адрес теперь тоже покончено!
— Мой дорогой сэр, — ответил священник, — я вас ни в чем не обвинял. Глупо было бы предполагать, что вы убили хозяина в Йоркшире и приехали сюда разыгрывать спектакль с его багажом. Я лишь сказал, что против вас можно выдвинуть обвинения убедительнее тех, которые вы с таким жаром выдвигали против бедного мистера Магглтона. И все же если вы хотите узнать подлинную историю (а она, поверьте, еще не раскрыта), советую вам обратиться за намеком к собственному рассказу. Вспомните мрачную и существенную подробность: миллионера Брюса не видели в привычных местах уже много недель, вплоть до его убийства. Раз уж вы обнаружили задатки талантливого детектива-любителя, попробуйте распутать этот вопрос.
— О чем вы? — резко спросил Тейлор.
Однако ответа он не получил, поскольку отец Браун сосредоточенно дергал ручку аппарата, так что металлические человечки подпрыгивали один за другим.
— Отец Браун, — поинтересовался мистер Магглтон с тенью прежнего раздражения, — скажите, почему вас так привлекает эта глупая игра?
— По той причине, — молвил отец Браун, сосредоточенно глядя на скачущие фигурки, — что в ней таится секрет трагедии.
Внезапно он выпрямился и очень серьезно посмотрел на собеседника:
— С самого начала я знал, что вы говорите истинную правду и в то же время полную ее противоположность.
В ответ на новую загадку Магглтон только вытаращил глаза.
— Все очень просто, — продолжал священник, понизив голос. — Труп в красном шарфе принадлежит Брэму Брюсу, миллионеру. Другого не будет.
— Но два человека… — начал Магглтон, да так и замер с открытым ртом.
— Ваше описание двух людей за окном было исключительно красочным, и, уверяю вас, я его не забыл. Позвольте отметить, что у вас явный литературный талант — возможно, вам больше подошла бы карьера журналиста, чем сыщика. Я помню все подробности, но удивительным образом мне они говорили совсем не то, что вам. Вы упомянули, что первый человек был исполнен властного достоинства. Вам подумалось: «Вот истинный магнат, капитан производства, властитель рынка». Я же, услышав ваши слова, сказал себе: «Вот актер, типичный актер». Президент Синдиката скобяной торговли так не выглядит. Так выглядит тот, кто играл Тень отца Гамлета, Юлия Цезаря или короля Лира. Вы почти не видели его одежды, но заметили полоску меха и модный покрой. И я вновь сказал себе: «Актер».
Далее, второй человек, по вашим словам, зарос густой щетиной. Мы все видели грязных актеров, пьяных актеров, вконец опустившихся актеров. Однако актер, который нашел или хотя бы ищет место в театре, не может быть небритым. С другой стороны, бритье — едва ли не первое, что забрасывает джентльмен или богатый чудак, когда опускает руки. Письмо дает нам все основания полагать, что именно это случилось с вашим другом-миллионером. Однако он выглядел нищим оборванцем не только по небрежению к своей внешности. Разве вы не поняли, что Брюс был практически в бегах? Вот почему он не поселился в гостинице, вот почему собственный секретарь не видел его несколько недель. Вы читали «Женщину в белом»? Помните, как богач и сибарит граф Фоско скрывался от тайного братства и как его нашли заколотым в блузе простого французского рабочего? Теперь вернемся на миг к их состоянию. Вы увидели, что первый спокоен и собран, поэтому сказали себе: «Вот невинная жертва», однако письмо от невинной жертвы отнюдь не было спокойным и собранным. Я, услышав ваши слова, сказал себе: «Вот убийца». С чего бы ему не быть спокойным и собранным? Он давно решил, что будет делать, а все сомнения или угрызения совести подавил задолго до выхода на сцену — в его случае последнее слово особенно применимо. Он не размахивал пистолетом, а держал его в кармане, возможно, даже и выстрелил через карман. Другой судорожно сжимал револьвер, поскольку нервничал и, вероятно, впервые держал оружие в руках. Потому же он и оглядывался: вы сами описали, как бегали его глаза. Все дело в том, что он был не преследователем, а преследуемым. Однако поскольку вы увидели другого первым, то подсознательно решили, что второй идет за ним по пятам. В математическом или механическом смысле оба и впрямь бежали друг за другом — как вот они.
— Кто они? — вопросил ошарашенный сыщик.
— Они! — воскликнул отец Браун и хлопнул по автомату деревянной лопаткой, которую так и носил с собою все это время. — Заводные фигурки, которые гонятся друг за другом по кругу. Назовем их Синий и Красный по цвету курток. Я первым запустил Синего, и дети решили, что Красный его преследует; начни я с Красного, все выглядело бы наоборот.
— Да, теперь я понимаю, — произнес Магглтон. — И все остальное сразу встает на свои места. Фамильное сходство работает в обе стороны, и сторожа не видели, как убийца покидает пирс…
— Потому что никто не сказал им высматривать чисто выбритого джентльмена в пальто с каракулевым воротником, — закончил отец Браун. — Вся загадка держится на вашем описании громилы в красном шарфе. На самом же деле актер в пальто с каракулем убил миллионера в красном шарфе, и вот тело несчастного. Все как с Красным и Синим: вы неверно угадали, кто красный от мщенья, а кто синий от страха, потому что увидели их в обратном порядке.
К ним приближались двое или трое детей. Священник замахал им деревянной лопаткой и театрально постучал по игровому автомату — как догадался Магглтон, главным образом затем, чтобы они случайно не подошли к мертвому телу на песке.
— Последний пенни, — сказал отец Браун, — и нам пора будет идти пить чай. Знаете, мне нравятся игры, где все ходят по кругу, как в хороводе. В конце концов, Господь повелел солнцам и звездам водить хоровод. А вот игры, где соперники идут голова к голове, состязаясь за первое место, часто заканчиваются плохо. Мне отрадно думать, что Синий и Красный так и будут прыгать без устали, равные и свободные, не причиняя друг другу вреда. «Любовник смелый! Никогда, увы, желания тебе не утолить — и не убить. Трикрат счастливый Красный человек! Тебе не задохнуться, не упасть и не настигнуть Синего вовек!»[120]Отец Браун цитирует — с большими изменениями — «Оду греческой вазе» Китса (пер. Г. Кружкова). — Здесь и далее примеч. пер.
С чувством произнеся эту удивительную цитату из Китса, отец Браун сунул деревянную лопатку под мышку и, взяв двух детей за руки, засеменил по берегу к чайному павильону.