Призрак Гидеона Уайза
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Отец Браун всегда упоминал это дело как самый курьезный пример в теории алиби, утверждающей, что никто, в отличие от легендарной ирландской птицы[91]Ирландская птица, способная находиться в двух местах сразу, персонаж не мифологический, а литературный. Первое ее упоминание приписывается сэру Бойлю Рошу (1743–1807), ирландскому политику и острослову, сказавшему как-то: «Сожалею, что я не птица и не могу быть в двух местах сразу». — Здесь и далее примеч. пер., не может находиться в двух местах сразу. Для начала, Джеймс Бирн как ирландский журналист являл собой ближайшее подобие ирландской птицы и сумел побывать если не в двух местах одновременно, то на двух полюсах общественно-политической жизни в течение двадцати минут. Один полюс располагался в роскошных залах отеля «Вавилон», где три угольных магната собрались с намерением провести локаут и списать его на забастовку. Второй — в кабачке за фасадом бакалейной лавки, где заседал другой триумвират, жаждущий превратить локаут во всеобщую стачку, а стачку — в революцию. Репортер сновал между враждебными станами беспрепятственно, словно новый герольд или дипломатический посланник.
Он застал трех миллионеров в джунглях цветущих растений средь леса коринфских колонн; в золоченых клетках под расписными сводами, куда доставали лишь верхние листья пальм, пели на разные голоса яркие экзотические птицы. Они могли бы с тем же успехом расточать свои трели в безлюдной глуши, а цветы — благоухать в пустыне, ибо бесчувственные дельцы, по большей части американцы, не обращали на них ни малейшего внимания. И здесь, среди лепнины, на которую никто не смотрел, птиц, которых никто не слушал, пышной обивки и величественной архитектуры, три шахтовладельца говорили о том, что залог успеха — рачительность, бережливость и самоограничение.
Один говорил меньше других и лишь смотрел зоркими неподвижными глазами через пенсне, и его улыбка под черными усиками очень напоминала презрительную усмешку. То был знаменитый Якоб П. Штейн, и он открывал рот, лишь когда имел что-нибудь сказать. Старый Гэллап из Пенсильвании, грузный, с почтенной сединой проповедника и лицом кулачного бойца, напротив, говорил много. Он был настроен добродушно и отчасти уговаривал, отчасти запугивал третьего собеседника, Гидеона Уайза, сухопарого старика с козлиной бородкой, одетого так, как одевается любой его соотечественник-фермер с Центральных равнин. Они спорили, и далеко не в первый раз, что лучше: объединиться или конкурировать. Старый Уайз с упорством старого американского поселенца держался за старый индивидуализм (мы в Англии сказали бы, что он принадлежит к Манчестерской школе), а Гэллап убеждал его отказаться от соперничества и создать всемирный синдикат.
— Вы все равно к этому придете, старина, рано или поздно, — добродушно говорил Гэллап, когда к ним подошел Бирн. — Так устроен нынешний мир, мы не можем вновь стать кустарями-одиночками. Нам надо действовать сообща.
— Если позволите, — спокойно произнес Штейн, — я бы сказал, что сейчас есть нечто поважнее совместных экономических действий. Мы должны быть вместе политически, вот почему я пригласил сюда мистера Бирна. В политике нам необходимо объединиться хотя бы потому, что наши враги уже объединились.
— Насчет политического объединения не спорю, — проворчал Гидеон Уайз.
— Итак, — сказал Штейн журналисту, — я знаю, что вы вхожи к этим людям, мистер Бирн, и попрошу кое-что сделать для нас неофициально. Вам известно, где они собираются. Значение имеют только двое или трое: Джон Элиас и Джейк Холкет, главные агитаторы, и, может быть, еще несчастный стихоплет Хоум.
— Хоум был другом Гидеона, — насмешливо сообщил Гэллап. — Ходил в его воскресную школу или что-то в таком роде.
— Тогда он был христианином, — важно ответил старый Гидеон, — а потом повелся с атеистами. Мы по-прежнему иногда видимся. Я вполне готов поддержать его в борьбе против воинской повинности, но что до треклятых большевиков…
— Простите, — вмешался Штейн. — Дело довольно срочное, и, надеюсь, вы меня извините, если я изложу его мистеру Бирну прямо сейчас. Мистер Бирн, я конфиденциально сообщаю вам, что владею сведениями, вернее, свидетельствами, которые грозят по меньшей мере двум из них большими тюремными сроками за подпольную деятельность во время войны. Я не хочу использовать эти сведения. Однако я пущу их в ход завтра же, если эти люди не изменят свое поведение, о чем и прошу им сказать.
— То, что вы говорите, безусловно, составляет корыстный сговор с преступниками и может быть названо шантажом, — заметил Бирн. — Вы не думаете, что это довольно опасно?
— Я думаю, это довольно опасно для них, — резко ответил Штейн.
— Очень хорошо, — с полушутливым вздохом проговорил Бирн. — Но если у меня будут неприятности, я постараюсь втянуть в них и вас.
— Попробуйте, молодой человек, — рассмеялся старый Гэллап.
Ибо кое-что еще остается в стране Томаса Джефферсона от его великой мечты и того, что называли демократией: хотя богатые тиранят бедных, бедные не раболепствуют; угнетатель и угнетаемый прямо говорят друг другу правду в глаза.
Революционеры заседали в пустой комнате с оштукатуренными стенами, на которых висело несколько грубых черно-белых набросков в манере, которую принято называть пролетарским искусством, хотя и один пролетарий на миллион его не поймет. Обе штаб-квартиры роднило одно: и там, и там в нарушение американской конституции[92]Рассказ написан в 1926 году, когда в Америке действовал «сухой закон». на столе было спиртное. Перед миллионерами стояли разноцветные коктейли. Холкет, самый ярый большевик, признавал только водку. Он был рослый, сутулый, с агрессивным собачьим профилем: нос и кустистые рыжие усы торчали вперед, губы постоянно кривила презрительная усмешка. Джон Элиас, сдержанный брюнет в очках и с черной бородкой клинышком, завсегдатай европейских кафе, предпочитал абсент. Журналиста не отпускало ощущение, что Джон Элиас и Якоб П. Штейн чрезвычайно похожи. Они выглядели, думали и действовали одинаково, словно миллионер через подземный ход в гостинице «Вавилон» вынырнул на собрании подпольщиков.
То, что было в стакане перед третьим бунтарем, тоже могло претендовать на символичность. Поэт Хоум пил молоко, однако в этой обстановке сама безобидность напитка выглядела зловещей, словно мутная белесая жидкость — опасный яд, страшнее мертвенно-зеленого абсента. И все же безобидность Генри Хоума была не показной, ибо он пришел в революцию не так, как Джейк, агитатор-горлопан, и Элиас, интриган-космополит. Хоум рос в строгой семье, в детстве посещал протестантскую церковь и остался трезвенником, даже когда отбросил такие пустяки, как христианство и уважение к браку. Он был белокур; нежные черты намекали бы на сходство с Шелли, не порти подбородок жидкая бороденка, которая отчего-то еще больше подчеркивала женственность облика, словно несколько золотистых волосков — все, что ему удалось вырастить.
Когда журналист вошел, громогласный Джейк вещал; собственно, его вообще редко можно было видеть молчащим. Хоум по какому-то поводу обронил «не дай Бог», чем исторг у Джейка очередной поток богохульств:
— «Не дай Бог»! Бог только и знает, что чего-нибудь не давать простому человеку! Он не дает нам бастовать, не дает перестрелять лихоимцев и кровопийц. Почему бы Богу для разнообразия не запретить что-нибудь им? Почему попы не встанут и не расскажут правду об этих мерзавцах? Почему их драгоценный Бог…
Элиас устало вздохнул.
— Как учит Маркс, — сказал он, — попы принадлежат к феодальной стадии общественного развития и сегодня уже ничего не значат. Та роль, что прежде играли священники, теперь принадлежит советникам капиталиста.
— Да, — с мрачно-иронической невозмутимостью перебил его журналист, — и вам самое время узнать, как ловко они ее играют.
И неотрывно глядя в яркие, но мертвые глаза Элиаса, он рассказал об угрозе Штейна.
— Я был готов к чему-то в таком роде, — ответил улыбающийся Элиас, не дрогнув ни единым мускулом. — Полностью готов.
— Грязные псы! — вскипел Джейк. — Скажи такое простой человек, его тут же упекут за решетку. Ну ничего, эти сволочи скоро отправятся в такое местечко, которое похуже тюрьмы! Дьявол меня раздери, если черти не утащат их в ад и…
Хоум сделал протестующий жест, относящийся, возможно, не к услышанному, а к тому, что Джейк только собирался сказать, но Элиас уже прервал пламенную речь товарища. Пристально глядя на Бирна, он произнес холодно и четко:
— Мы не станем перебрасываться ультиматумами. Довольно и того, что угрозы другой стороны нам не страшны. Мы тоже подготовили некие меры, которые вступят в действие в ответ на шаги противника. Мы ждали, что нам объявят войну, так что все идет по плану.
В его тихом голосе, неподвижном желтоватом лице и больших очках было что-то такое, от чего у журналиста мороз побежал по коже. Издали зверский профиль Холкета пугал, но вблизи горящие яростью глаза смотрели чуть встревоженно, словно их обладатель до сих пор был огорошен сложностью этической и экономической головоломки; Хоум выглядел еще более нервным и неуверенным. Однако человек в очках, говорящий так разумно и складно, производил страшное впечатление: как будто за столом говорит мертвец.
Выйдя из бакалейной лавки, чтобы отнести миллионерам ответ заговорщиков, Бирн обнаружил, что узкий проход заслонила нелепая, но странно знакомая фигура: низенькая, плотная, в широкополой шляпе на большой круглой голове.
— Отец Браун! — вскричал изумленный журналист. — Вы, наверное, ошиблись дверью. Вам явно нечего делать в этом подпольном кружке!
— Мой подпольный кружок куда древнее, — улыбнулся отец Браун, — и значительно шире.
— Я бы сказал, что между этими людьми и вами пропасть глубиной в тысячу миль!
— Порой самую глубокую пропасть можно просто перешагнуть, — добродушно отозвался священник, — и я думаю, кое-кто готов к этому шагу.
Патер исчез в темном проходе; озадаченный журналист двинулся дальше. Еще больше его озадачило небольшое происшествие при входе в гостиницу «Вавилон». Путь к саду экзотических цветов и птиц, где заседали трое рассерженных капиталистов, лежал по широкой мраморной лестнице, уставленной по бокам золочеными нимфами и тритонами. По ступеням бежал вниз энергичный молодой брюнет с цветком в петлице. Он ухватил репортера за локоть и, не дав тому опомниться, увлек его в сторонку.
— Моя фамилия Поттер, — прошептал молодой человек, — и я секретарь старого Гидеона. Между нами, тут кое-что куется, вам не кажется?
— У меня создалось впечатление, — осторожно ответил Бирн, — что циклоп[93]Согласно Гесиоду, три циклопа выковали Зевсу его стрелы-перуны, которыми тот затем победил титанов. над чем-то занес молот. Однако не забывайте, что циклоп, пусть и великан, одноглаз. Думаю, большевизм…
Пока он говорил, курносое лицо секретаря хранило почти монгольскую недвижность, мало вязавшуюся с проворством ног и общей живостью фигуры. Однако при слове «большевизм» молодой человек возвел глаза к потолку и быстро произнес:
— А какое… ах да, вы про это. Извините, виноват. Так легко сказать «молот», когда имеешь в виду подушку.
Удивительный молодой человек побежал дальше, а Бирн двинулся наверх, недоумевая пуще прежнего.
Он застал трех почтенных джентльменов в обществе четвертого. Нэрс, лысеющий блондин с моноклем и резкими чертами лица, бывший при старом Гэллапе кем-то вроде поверенного (хотя прямо об этом не говорилось), стал расспрашивать Бирна преимущественно о числе людей, состоящих в революционной организации. Об этом репортер знал мало, а рассказывал еще меньше, так что довольно скоро все четверо встали, и последнее слово осталось за самым молчаливым.
— Спасибо, мистер Бирн, — произнес Штейн, складывая очки. — Мне остается лишь сказать, что все готово. Тут я вполне согласен с мистером Элиасом. Завтра к полудню полиция арестует мистера Элиаса на основании свидетельств, которые я ей представлю, и по меньшей мере эти трое еще до вечера окажутся в тюрьме. Как вы знаете, я хотел избежать такого поворота событий. Думаю, на сегодня всё, господа.
Однако мистер Якоб П. Штейн на следующий день ничего не передал полиции; как часто бывает с деятельными людьми, его планы смешало непредвиденное обстоятельство, а именно смерть. Остальная программа тоже не осуществилась по причине, о которой Бирн, раскрыв утреннюю газету, узнал из огромного заголовка: «Чудовищное тройное убийство. Три миллионера убиты в одну ночь». Ниже шрифтом помельче — лишь в четыре раза больше обычного — шли сенсационные подробности: всех троих лишили жизни не просто одновременно, но в трех разных местах: Штейна на его изысканной вилле за сотню миль от побережья, Уайза — неподалеку от домика у моря, где тот обитал в простоте среди дикой природы, старого Гэллапа — в роще сразу за воротами его обширного поместья. Во всех трех случаях смерти явно предшествовала ожесточенная борьба, хотя тело Гэллапа нашли лишь день спустя: огромное и безобразное, оно висело средь поломанных сучьев, на которые миллионер напоролся всей тушей, как бизон на копья. Уайза столкнули в море с высокого обрыва; по следам можно было определить, что он отчаянно сопротивлялся до последней секунды. Однако первым указанием на трагедию стала его широкополая соломенная шляпа, плывущая по волнам далеко от берега. Штейна долго не могли отыскать, пока тонкая струйка крови не привела полицейских в римскую баню, которую миллионер, человек оригинального ума и большой любитель древностей, строил у себя в саду.
Что бы журналист ни думал, он прекрасно видел, что обвинений предъявлять некому. Одного мотива мало. Недостаточно даже моральной готовности к убийству. И Бирн не мог вообразить, что бедный молодой пацифист, Генри Хоум, предаст кого-нибудь насильственной смерти, хотя вполне допускал, что грубиян Джейк и даже саркастичный еврей способны на все. Полиция и ее неожиданный помощник (все тот же загадочный господин с моноклем, представленный как мистер Нэрс) осознавали сложность положения не хуже репортера.
Все понимали, что арестовать заговорщиков и осудить невозможно, а если их арестуют и оправдают, это будет грандиозный провал. Нэрс решил сыграть в открытость: позвал их на своего рода конклав и попросил в интересах человечества высказать свое мнение. Он начал расследование с ближайшего места трагедии, домика у моря; здесь-то Бирн и получил возможность увидеть нечто среднее между переговорами дипломатов и завуалированным допросом. К его удивлению, в разношерстую компанию, которая собралась за столом, затесался кругленький совоподобный отец Браун, хотя что он тут делает, выяснилось много позже. Присутствие мистера Поттера как секретаря покойного было куда естественней, но вот держался он отнюдь не естественно. Ему единственному случалось бывать здесь раньше, так что он в некотором печальном смысле принимал остальных у себя, однако ни радушия, ни готовности поделиться сведениями не выказывал. Его круглое курносое лицо было скорее хмурым, чем скорбным.
Джейк Холкет по обыкновению говорил больше всех и по складу характера не желал скрывать, что знает тайную подоплеку встречи. Когда он начал ругать покойных, Хоум, более воспитанный, попытался его остановить. Однако Джейк не давал спуска равно друзьям и врагам. Он выдал весьма неофициальный некролог Гидеону Уайзу, сопровождая резкие слова потоком божбы. Элиас сидел неподвижно, и его глаза за стеклами очков выражали полное равнодушие.
— Наверное, бесполезно говорить, что ваши речи неуместны и неприличны, — холодно заметил Нэрс. — Быть может, вы скорее прислушаетесь, если я скажу, что они опасны. Вы фактически расписались в ненависти к убитому.
— Упечете меня за это в кутузку? — фыркнул народный трибун. — Отлично! Только вам придется построить тюрьму на миллион человек, чтобы упрятать за решетку всех бедняков, ненавидевших Гидеона Уайза. И вы не хуже меня знаете, что я прав.
Нэрс не ответил. Все молчали, пока Элиас не проговорил четким, хотя и чуть пришепетывающим голосом:
— Разговор представляется мне крайне непродуктивным для обеих сторон. Вы либо ждали каких-то сведений, либо хотели подвергнуть нас перекрестному допросу. Если вы нам доверяете, мы говорим, что никаких сведений у нас нет. Если не доверяете, то скажите, в чем нас обвиняют, или имейте вежливость держать свое мнение при себе. Никто не предъявил и тени улик, указывающих на наше участие в этих трагедиях. Доказать, что мы в них виновны, не легче, чем доказать, что мы убили Юлия Цезаря. Вы не можете нас арестовать и не хотите нам поверить. Не вижу смысла тут оставаться.
Элиас встал и спокойно застегнул пиджак. Товарищи последовали его примеру. Когда все трое шли к дверям, Хоум на миг замер и, обратив к следователям бледное фанатичное лицо, произнес:
— Я хочу добавить, что всю войну просидел в тюрьме за отказ убивать.
С этими словами он вышел. Оставшиеся мрачно переглянулись.
— Противник отступил, но мы едва ли одержали победу, — заметил отец Браун.
— Я все готов стерпеть, — сказал Нэрс, — кроме ругани этого грубияна Холкета. Хоум, по крайней мере, джентльмен. Однако, что бы они ни говорили, я убежден: они знают. Кто-то из них или все трое в этом деле замешаны. Они глумятся над тем, что мы не можем доказать свою правоту, а не над тем, что мы не правы. Как вы думаете, отец Браун?
Священник глянул на него с задумчивой кротостью.
— Да, у меня сложилось впечатление, что один участник разговора знает больше, чем говорит. Однако я думаю, называть его имя пока не стоит.
Нэрс выронил из глаза монокль и уставился на патера.
— Сейчас мы беседуем неофициально, — заявил он. — Надеюсь, вы понимаете, что на следующих этапах, утаивая важные сведения, вы поставите себя в опасное положение.
— Мое положение простое, — отозвался отец Браун. — Я здесь, чтобы защищать интересы моего друга Холкета. Думаю, в его интересах будет, если я скажу вам, что, по моему мнению, он скоро порвет с этой организацией и перестанет быть социалистом в прежнем смысле. У меня есть основания полагать, что он, возможно, станет католиком.
— Холкет! — скептически воскликнул его собеседник. — Да он только и знает, что ругать попов!
— Мне кажется, вы не вполне понимаете людей этого склада, — просто ответил отец Браун. — Он ругает священников за то, что они (по его убеждению) не противостоят мирской несправедливости. Отчего бы он ждал, что они начнут воевать за правду, если бы не предполагал, что они — то, что они и есть на самом деле? Однако мы здесь не для того, чтобы обсуждать психологию обращений. Я упомянул это с единственной целью: облегчить вашу задачу и, возможно, сузить область поисков.
— Если так, область поисков сужается до узкомордой канальи Элиаса. И я ничуть не удивлен, поскольку в жизни не видел такого гнусного и хладнокровного мерзавца…
Отец Браун вздохнул:
— Он всегда напоминал мне беднягу Штейна. Кажется, они даже в родстве.
— Ну знаете… — начал Нэрс, однако высказать свое возмущение не успел, поскольку дверь распахнулась, и сидящим вновь предстало бледное лицо Хоума; впрочем, сейчас оно было бледнее обычного.
— Что такое? — вскричал Нэрс, вставляя в глаз монокль. — Зачем вы вернулись?
Хоум неровными шагами пересек комнату, рухнул на стул и проговорил, как в полусне:
— Я отстал от других… заблудился… решил, что лучше пойти назад…
На столе стояли остатки угощения. Хоум, закоренелый трезвенник, налил себе бокал бренди и выпил залпом.
— Вы чем-то расстроены, — заметил отец Браун.
Хоум прижал обе руки ко лбу и, словно из-под козырька, произнес тихо, обращаясь к одному священнику:
— Наверное, надо сказать правду. Мне встретился призрак.
— Призрак! — изумленно воскликнул Нэрс. — И чей же?
— Призрак Гидеона Уайза, — ответил Хоум чуть тверже. — Над пропастью, в которую он упал.
— Чепуха! — вскричал Нэрс. — Ни один разумный человек не верит в призраков!
— Не совсем так, — с легкой улыбкой возразил отец Браун. — Явления некоторых призраков доказаны лучше многих преступлений.
— Мое дело — ловить преступников, — довольно резко заявил Нэрс. — Бегать от призраков предоставляю другим. Если кому-то охота их бояться — дело хозяйское.
— Я не говорил, что боюсь их, хотя, возможно, испугался бы, — ответил отец Браун. — Никто не может ручаться за себя заранее. Я лишь сказал, что верю в призраков. Во всяком случае, в той мере, чтобы заинтересоваться подробностями. Что вы видели, мистер Хоум?
— Он стоял на краю отвесной скалы, примерно там, где его сбросили в море. Остальные ушли вперед, я шел по тропе вдоль обрыва. Я часто гуляю здесь: мне нравится смотреть, как высокие волны бьются о камни. Сегодня я мало об этом думал, только отметил, что для такой тихой лунной ночи море необычно бурное. Белые фонтаны пены и брызг взлетали там, где большие валы ударяют в мыс. Трижды они взмывали передо мной в лунном свете, а на четвертый раз я увидел немыслимое. Пенный гребень остался висеть в воздухе. Я ждал, когда он упадет, думая, что сошел с ума или что время остановилось. Затем я подошел ближе и, кажется, вскрикнул. Пена, подобная снегу, сложилась в человеческое лицо, и фигура, белее прокаженного из легенды, была страшна, как застывшая молния.
— И вы говорите, это был Гидеон Уайз?
Хоум молча кивнул. Тишину нарушил Нэрс; он вскочил так резко, что уронил стул.
— Все это чепуха, но мы пойдем и посмотрим.
— Я не пойду, — с внезапным ожесточением заявил Хоум. — Я больше никогда не ступлю на эту тропу.
— Думаю, нам всем нынче ночью предстоит ею пройти, — печально заметил священник. — Хотя не отрицаю, что она была опасна… и не для одного.
— Нет… Боже, к чему вы меня вынуждаете! — вскричал Хоум. Глаза у него блуждали. Он встал, но не тронулся с места.
— Мистер Хоум, — твердо произнес Нэрс. — Я — полицейский, и дом, хотя вам это, возможно, неведомо, окружен полицией. Я пытался вести расследование по-дружески, но мой долг — расследовать все, даже такую глупость, как привидения. Настойчиво прошу вас отвести меня на то место, о котором вы говорите.
Вновь наступила тишина. Хоум стоял, трепеща, словно от неописуемого страха. Затем он сел и сказал другим, более спокойным голосом:
— Я не могу туда пойти и, наверное, должен объяснить почему. Вы бы все равно узнали, рано или поздно. Его убил я.
Мгновение все молчали, будто в дом ударила молния и здесь остались одни мертвецы. И когда в тишине прозвучал голос отца Брауна, он показался слабым, как мышиный писк:
— Вы убили его сознательно?
— Как можно ответить на такой вопрос?! — воскликнул Хоум, нервно кусая ноготь. — Наверное, на меня нашло помрачение. Да, он был груб и невыносим. Я находился на его земле, и, кажется, он меня ударил. Так или иначе, мы сцепились, и он упал с обрыва. Уже отойдя далеко от того места, я вдруг осознал, что совершил преступление и более не вправе зваться человеком. Печать Каина жгла мне чело и самый мозг: я понял, что и впрямь впервые убил. И я знал, что рано или поздно должен буду сознаться. — Он внезапно выпрямился на стуле. — Однако я не скажу и слова против кого-либо другого. Бесполезно спрашивать меня о сообщниках — я буду молчать.
— В свете других убийств, — заметил Нэрс, — трудно поверить, что ссора была настолько случайна. Безусловно, кто-то отправил вас сюда?
— Вы не вытянете из меня никаких имен, — гордо произнес Хоум. — Я убийца, но не доносчик.
Нэрс встал между ним и дверью, затем выкрикнул какое-то официальное указание людям на улице.
— Мы все равно туда пойдем, — тихо сказал он секретарю. — Однако этого человека надо взять под стражу.
Общество в целом чувствовало, что нелепо и даже недостойно после исповеди убийцы отправляться на поиски привидений. Однако Нэрс, хотя и относился к истории с призраком скептичнее всех, считал своим долгом заглянуть под каждый камень — в данном случае можно сказать, под каждый могильный камень, ибо скалистый обрыв стал единственным надгробием Гидеона Уайза, нашедшего смерть в волнах. Нэрс вышел из дома последним, запер за собой дверь и двинулся за остальными к морю. Поттер, секретарь, ушел вперед первым и теперь возвращался быстрым шагом. Круглое лицо, возникшее из темноты, белело, как луна.
— Клянусь Богом, сэр, — были его первые слова за весь вечер, — там правда что-то есть. И оно… оно в точности как он.
— Вы ополоумели, — буркнул детектив. — Все ополоумели.
— Думаете, я бы его не узнал? — с горечью вскричал секретарь. — Думаете, у меня не было причин помнить каждую его черту?
— Быть может, — резко произнес полицейский, — вы из тех, у кого были причины его ненавидеть, как говорит Холкет.
— Быть может, — ответил секретарь. — Так или иначе, я его знаю и говорю вам: он стоит там, совершенно белый, под этой дьявольской луной.
И он указал на расщелину в прибрежном обрыве, где и впрямь что-то угадывалось — не то пятно лунного света, не то морская пена. Они прошли еще ярдов сто. Загадочное пятно постепенно обретало более ясные очертания. Оно по-прежнему было неподвижно и теперь походило на серебряную статую.
Нэрс сейчас и сам немного побледнел. Он остановился, видимо, не зная, что делать. Поттер явно был напуган не меньше Хоума, и даже Бирн с его репортерской закалкой не решался идти дальше. И лишь человек, открыто признавший, что мог бы устрашиться призрака, топал вперед невозмутимо, будто к доске объявлений.
— Вы так спокойны, — сказал Бирн отцу Брауну, — хотя еще недавно я думал, что вы единственный из нас верите в привидений.
— Если на то пошло, — ответил священник, — я думал, вы в них не верите. Однако верить в духов и поверить в конкретного духа — совсем не одно и то же.
Пристыженный Бирн украдкой глянул туда, где в лунном свете белело наваждение.
— Я не верил в него, пока не увидел, — признался он.
— А я верил в него, пока не увидел, — отозвался отец Браун.
Журналист смотрел патеру в спину, пока тот шагал по пустоши к мысу, рассеченному надвое узким провалом. В мертвенном лунном свете трава казалась длинными серыми волосами, зачесанными набок ветром, и словно указывала туда, где из-под серо-зеленого дерна проступала меловая скала и где угадывалась бледная фигура или непонятная сияющая глыба. Она высилась над голой пустошью, по которой деловито ступал маленький священник. Арестованный Хоум с пронзительным криком вырвался от охранявших его полицейских, обогнал отца Брауна и упал на колени перед духом.
— Я сознался! — вскричал он. — Зачем вы пришли сказать, что я вас убил?
— Я пришел сказать, что вы меня не убили, — ответил призрак и протянул руку.
Коленопреклоненный вскочил с радостным воплем, и все поняли, что рука, которой он коснулся, была из плоти и крови. Самое удивительное спасение от смерти в новейших анналах, признали опытный детектив и не менее опытный репортер. Однако разгадка в конечном счете оказалась довольно простой. Куски обрыва постоянно срывались и падали в море; некоторые застревали в расщелине, так что получился невидимый сверху уступ. Старик, очень крепкий и жилистый, упал на этот карниз и провел ужасные двадцать четыре часа, пытаясь взобраться по склону, который постоянно сыпался под ногами, но в конечном счете образовал некое подобие лестницы. Когда Хоуму казалось, будто волна вздымалась и опадала, а потом замерла, он на самом деле видел человека. Итак, перед ними был Гидеон Уайз, седовласый, в белой от пыли простой одежде, и его простое суровое лицо отчасти порастеряло былую суровость. Наверное, миллионерам полезно провести сутки на каменном уступе в шаге от вечности. Так или иначе, старик тут же заявил, что не держит зла на преступника, и сообщил подробности, значительно смягчившие преступление. Он сказал, что Хоум вовсе не столкнул его в море, а, напротив, старался удержать, когда под ним обрушился край обрыва.
— На камне, ниспосланном мне Провидением, я поклялся Господу простить своих врагов, — торжественно объявил спасенный, — и Господь осудит меня, если я не прощу это маленькое происшествие.
Хоума увели под конвоем, однако детектив не скрывал, что арест едва ли продлится долго, а вердикт (если дело вообще дойдет до суда) будет самым мягким. В конце концов, не каждый убийца может вызвать убитого в качестве свидетеля!
— Странная история, — заметил Бирн, когда их спутники ушли по обрыву в сторону города.
— Да, — подтвердил отец Браун. — Дело не наше, но я был бы рад, если бы вы постояли со мной и все обсудили.
Наступила тишина, затем Бирн произнес:
— Полагаю, вы имели в виду Хоума, когда сказали, что кто-то недоговаривает.
— Говоря это, — ответил священник, — я имел в виду необычно молчаливого мистера Поттера, секретаря уже не покойного мистера Гидеона Уайза.
— Единственный раз, когда Поттер ко мне обратился, я счел его сумасшедшим, — сказал Бирн, — но преступником его вообразить бы не мог. Он выразился в том духе, что все это связано с подушкой.
— Да, я предполагал, что Поттер располагает какими-то сведениями, — задумчиво проговорил отец Браун. — Я не говорил, что он как-то связан с этой историей… Наверное, старый Уайз и впрямь достаточно силен, чтобы выбраться из провала.
— О чем вы? — изумился репортер. — Конечно, он выбрался из провала!
Священник не ответил, только спросил неожиданно:
— Что вы думаете про Хоума?
— Его нельзя назвать преступником в строгом смысле слова, — сказал Бирн. — Он не похож ни на одного виденного мною убийцу. У меня есть в этом кое-какой опыт, а у Нэрса — тем более. Вряд ли мы хоть на минуту поверили, что Хоум — злодей.
— А я и минуты не думал о нем иначе, — тихо признался священник. — Вы, вероятно, лучше моего знаете преступников. Однако есть разряд людей, о которых мне известно больше, чем вам и даже Нэрсу. Я их навидался и знаю их повадки.
— О ком вы? — заинтригованно поинтересовался Бирн.
— О кающихся, — ответил отец Браун.
— Не совсем понимаю. Вы хотите сказать, что не верите в его преступление?
— Я не верю в его покаяние, — промолвил патер. — Я слышал много исповедей, но таких — никогда. Она была чересчур романтична, чересчур литературна. Вспомните, как он говорил про печать Каина. Это целиком из книг. Не так чувствует себя человек, уверенный, что совершил чудовищное злодеяние. Допустим, вы — честный приказчик, и внезапно с ужасом осознаете, что первый раз в жизни украли деньги. Уподобите ли вы себя разбойнику Варраве? Допустим, вы в приступе безумной ярости убили ребенка. Станете ли вы перебирать прочитанное, пока не вспомните идумейского правителя Ирода? Поверьте, наши собственные преступления настолько будничны, что не вызывают исторических параллелей. И зачем он стал говорить, что не выдаст товарищей? Никто о них не спрашивал. Нет, я не думаю, что он каялся искренне, и не дал бы ему отпущения. Хорошенькое дело, если людям начнут отпускать грехи, которых те не совершали. — И отец Браун устремил взгляд на море.
— Все равно не понимаю, к чему вы клоните! — вскричал Бирн. — К чему сомневаться в словах Хоума, если он теперь вне подозрений?
Отец Браун развернулся, как волчок, и с необъяснимым волнением ухватил друга за лацкан.
— Стойте-стойте! Вот оно! Хоум вне подозрений.
— Пощадите, не понимаю! — жалобно воскликнул Бирн.
— Он вне подозрений, — настаивал маленький священник. — Вот и вся разгадка.
— Исключительно ясная, — горько произнес журналист все в той же растерянности.
Они некоторое время молча смотрели на море, затем отец Браун сказал бодро:
— Итак, мы возвращаемся к подушке. Здесь вы с самого начала все поняли неверно, как частенько случается с газетчиками и политиками. Вы считаете, что в современном мире есть один враг — большевизм. В нашей истории большевики ни при чем — разве что их использовали для отвода глаз.
— Что вы такое говорите! — возмутился Бирн. — Убиты три миллионера в одной отрасли…
— Нет! — звенящим голосом воскликнул священник. — Нет, в том-то все и дело! Убиты два миллионера. Третий жив-здоров и свободен от угрозы, которую ему в полушутливой форме бросили у вас на глазах — вы же сами пересказали мне тот разговор. Гэллап и Штейн высказали несговорчивому торгашу ультиматум: или он объединится с ними в трест, или они задушат его бизнес. Отсюда, разумеется, и подушка.
После недолгого молчания он продолжил:
— В современном мире, безусловно, есть большевистское движение, и с ним безусловно надо бороться, хотя я и не верю в ваши методы борьбы. Однако никто не замечает, что есть и другое движение, не менее современное и мощное — движение к монополиям. Это тоже революция. Ее противники и сторонники убивают друг друга так же яростно, как противники и сторонники большевизма. У промышленных магнатов есть двор, как у королей, есть телохранители и наемные убийцы. Есть у них и лазутчики во вражеских лагерях. Хоум был орудием Гидеона, его лазутчиком в одном из вражеских лагерей. В этом деле Гидеон направил свое орудие против другого врага — конкурентов, грозивших ему разорением.
— Я все равно не понимаю, что Гидеон сделал и что таким образом выиграл, — признался Бирн.
— Разве вы не видите, — спросил отец Браун резко, — что они обеспечили друг другу алиби?
Бирн еще глядел на друга с некоторым сомнением, хотя уже начал догадываться.
— Фальшивое убийство избавляет их от подозрения в двух подлинных, — продолжал священник. — Очень странное алиби; невероятное и потому неопровержимое. Большинство сочтет, что человек, признавшийся в убийстве, искренен и человек, простивший своего убийцу, — тоже. Никто не заподозрит, что преступления не было и что одному нечего прощать, а другому нечего бояться. Возведя на себя напраслину, они убедили всех, что провели вчерашнюю ночь здесь. Однако вчера ночью их здесь не было, поскольку Хоум убивал старого Гэллапа в лесном поместье, а Гидеон Уайз душил маленького еврея в его римской бане. Вот почему я спросил, хватило ли бы у старика сил выбраться из пропасти.
— Хорошая была история, — огорченно произнес Бирн. — Так подходила к пейзажу, звучала так убедительно…
— Чересчур убедительно, — покачал головой отец Браун. — Какой выразительный образ: озаренная луной пена взлетает и складывается в привидение! И какой литературный! Хоум — подлец и проныра, но не забывайте: как многие подлецы и проныры в истории, он еще и поэт.