Глава 42
Отросток
Он ехал к центру города, выискивая взглядом подземную многоуровневую парковку. На самом деле не столь важно, где оставить машину. Главное, место должно быть неприметным. Там ему дадут квитанцию… Именно в такие минуты у него не оставалось сомнений в том, что нужно сделать. Все детали складывались в единую картину. В каком-то смысле он вернулся к истокам. Скоро он завершит дело, с которого, собственно, должен был начать. Конечно, он проявил слабость, не проявив должной последовательности. Однако он человек, и, как говорится, ничто человеческое ему не чуждо. Ему, как и всем, свойственно желание помедлить возле цели, дождаться того мига, когда пути назад не останется. Так бывает всегда: только когда окажешься рядом с целью, увидишь кратчайший путь к ней – и только тогда понимаешь, с чего надо было начинать.
Он широко улыбнулся. Он знал, что первостепенно. Теперь знал – после стольких хлопот. И все из-за самого распространенного недостатка: стремления не смотреть в лицо истине. Так люди упорно закрывают глаза при первых проявлениях болезни, пока симптомы не станут настолько очевидными, что отрицать их уже нельзя. Все прошедшие годы над ним нависала лишь одна настоящая угроза, и он с ней сжился. Не из-за глупости, не из-за слабости, а потому, что позволил себе обмануться в симптомах, когда злокачественная опухоль начала разрастаться.
Неужели все напрасно, все зря?
Нет, все не зря. Он сделал звук автомагнитолы громче. Неправильно поставлен вопрос. Вот почему ничего не бывает напрасно. Пошли радиопомехи, когда он спускался с горы в Фьеллиньене. С обеих сторон его обгоняли другие машины; молодые люди мчались вперед, сами не понимая, за чем они гонятся. В потоке городского транспорта можно изучать психологию… У выезда из туннеля он перестроился в правую полосу и скоро очутился в Филипстаде. Вот и парковка… Он покатил к пандусу. Дорога плавно спускалась. Ничто не напрасно. Старания и усилия приводят к озарению, которое открывает истину. Те, другие, погибли не просто так. Они помогли ему найти источник опухоли. Когда опухоль больше невозможно скрывать, остается единственный выход: избавиться от нее. Он съехал с пандуса и очутился на парковочном плацу. Из темноты – в темноту.
Солнце светило инспектору в спину. Закрыв за собой красивую кованую калитку, он медленно зашагал по садовой дорожке мимо рядов вейгелы, чьи цветки, похожие на колокольчики, уже увядали. Он остановился и подержал в руках гроздь хрупких, восковых колокольчиков, найдя ветвь, которая еще была в цвету. Неожиданно ему стало страшно. На участке за живой изгородью зашелестела газета. Значит, хозяева дома. Он поднялся на крыльцо и позвонил. Изнутри не доносилось ни звука. Либо звонок не работает, либо его не слышат. Он поднял руку, собираясь позвонить еще раз, но дверь приоткрылась.
– Гунарстранна? – удивилась Сигри Хёугом. – Что привело вас к нам на этот раз?
Инспектор сунул обе руки в карманы и мысленно попытался сформулировать ответ. После паузы он ответил:
– Отросток.
Сигри Хёугом широко распахнула дверь и впустила его. Инспектору показалось, что она совсем недавно надела платье в цветочек. Словно подтверждая его догадку, она остановилась перед зеркалом и пригладила складки на груди.
– Вы так думаете? – спросила она.
– О чем?
Она обернулась через плечо:
– Что Катрине была отростком.
– Я имел в виду совершенно другой отросток, – ответил инспектор, но объяснять не стал. Он посмотрел налево – там была дверь, выходившая на веранду. На террасе стоял шезлонг, на нем валялась раскрытая газета; на полу рядом с шезлонгом покоилась стопка газет, на тарелке рядом с газетами лежало недоеденное яблоко.
Сигри села туда же, где в прошлый раз – на диван, за овальный столик, подобрав под себя ноги. Гунарстранна подошел к окну и посмотрел на шезлонг.
– Я вам помешал? – спросил он, беря в руки горшок с бонсаем.
– Сегодня я взяла отгул по болезни, – ответила она.
– Что-нибудь серьезное?
– Просто устала.
– Это как-то связано с убийством… с Катрине?
– Убийство тоже внесло свой вклад.
– Вы были хорошими… то есть… вы с ней были близки, да?
– Мягко говоря, да.
Инспектор двинулся к ней с горшком в руках и объявил:
– Деревце умирает.
Сигри Хёугом глубоко вздохнула.
– Если у вас, что называется, зеленые пальцы, может, у вас получится его спасти.
– Бонсай, – ответил Гунарстранна, поднимая горшок повыше, – это настоящее произведение искусства. Вряд ли деревце дешевое.
– Мне его подарили, – ответила хозяйка дома. – Я никогда не спрашиваю, сколько стоят подарки.
– Судя по виду, ему больше ста лет, – заметил инспектор. – Я слышал, что бонсай живут лет до пятисот… Мне приходилось видеть разные бонсай. По-моему, ваше деревце очень, очень старое.
– Всем нам рано или поздно приходится умирать, – глубоко вздохнув, ответила Сигри Хёугом. – Извините, но я никак не могу выбросить из головы мысли о Катрине. Стараюсь, но не получается.
– А вы подумайте о деревце, – тихо предложил Гунарстранна. – Представьте, какое оно старое… Ему лет двести. В таком случае за ним ухаживали шесть, семь, а может, и восемь поколений садовников!
– Фантастика! – равнодушно ответила Сигри.
Инспектор попятился к окну.
– Семь поколений садовников ухаживали за деревцем, применяя все свои знания, – с горечью продолжал он. – Двести лет его растили – с Французской революции до наших дней. То, что вы видите, – плод бережного ухода. Ваш бонсай пережил Монтескье, Наполеона, Джорджа Вашингтона, Ведель-Ярлсберга, Бьёрнстьерне Бьёрнсона, Муссолини и председателя Мао. – Он с глухим стуком поставил горшок на место и многозначительно продолжал: – До тех пор, пока вы не получили его в подарок и не бросили засыхать на подоконнике!
Сигри Хёугом состроила удивленную мину, но промолчала.
– Я обратил на него внимание в прошлый раз, когда приходил к вам, – продолжал инспектор, садясь напротив хозяйки. – Только бонсай выбивался из общей картины… Он стал единственным инородным телом в коллекции ламп, подписанных лично Луисом Комфортом Тиффани, антиквариата, швейцарских колокольчиков, старинных столиков и диванов, созданных итальянскими мастерами. Ковер на полу, если я сколько-нибудь разбираюсь в коврах, был сплетен детьми в Кашмире. Я обратил внимание на то, что вы угощали меня кофе из чашек мейсенского фарфора. – Он повел рукой в сторону буфета. – У вас продумано все, вплоть до изящной ручки молотка, который стоит рядом с камином как украшение. Однако, несмотря на ваш несомненный вкус и желание поразить гостей, вы и ваш муж не способны уследить за растением на подоконнике!
– Да, наверное, – мягко ответила Сигри, обескураженная вспышкой инспектора. – Зато с вами нам повезло: вы замечаете такого рода вещи.
– Бедное деревце в пересохшей земле рассказало мне все, что нужно знать о вашем характере.
– Да неужели? – В голосе Сигри зазвенели надменные нотки.
– Отросток, из-за которого я сегодня к вам пришел, растет в саду дома престарелых. Он похож на толстое бледно-зеленое копье; он высасывает соки из розового куста, который растет на лужайке… Я понятно выражаюсь?
– Громко и четко, – сухо ответила Сигри, – хотя смысла в ваших словах я, простите, не вижу.
Гунарстранна улыбнулся и вытянул ноги.
– Кажется, у китайцев есть поговорки по поводу всего на свете? – спросил он.
– Может быть.
– Китайцы, по-моему, сказали бы вот что: хотя ваш взор и отдыхал на отростке розы, по-настоящему вы его не видели.
– Повторяю, я не понимаю, что вы имеете в виду.
– В самом деле не понимаете? Мне нужно, чтобы вы ответили всего на один вопрос.
– В таком случае вам лучше задать этот вопрос, – со вздохом ответила Сигри.
– В пятницу, дней десять назад, Катрине Браттеруд ходила в один дом на Ураниенборгвей, – начал издалека Гунарстранна. – Там живет некий пенсионер по фамилии Стамнес. В свое время он служил в органах социальной защиты. Работал в муниципалитете города Недре-Эйкер, где, в числе прочего, занимался адресной помощью неблагополучным семьям и, в частности, передавал детей из таких семей положительным, проверенным людям. Катрине пришла к нему потому, что Стамнес был в курсе подробностей ее удочерения, хотя прошло уже больше двадцати лет… Вам это о чем-нибудь говорит, фру Хёугом?
– Едва ли, – ледяным тоном ответила она.
– Хотя Стамнес до сих пор чувствует себя обязанным хранить профессиональные тайны, в конце концов он все же уступил расспросам Катрине. Вероятность того, что он помнил что-то о ее деле, была минимальной. Слишком много дел прошло через его руки. И все же он вспомнил! Вспомнил потому, что удочерение Катрине было связано с трагическими обстоятельствами. Мать девочки убили… ее задушил неизвестный преступник. Отец девочки, моряк, в то время находился в плавании. Родители Катрине не были женаты; отец не считал себя обязанным заботиться о ребенке. Поэтому Катрине передали в службу опеки и рекомендовали к удочерению. Вот что рассказал Катрине Стамнес. Имя ее отца он забыл, зато имя матери запомнил, потому что в свое время ее убийство наделало много шуму. Мать Катрине звали Хелене Локерт.
Инспектор замолчал. Стало слышно, как тикают старинные часы.
– В ту ночь Катрине попала в непростое положение, – тихо продолжал Гунарстранна. – Она напала на след своего прошлого, начала выяснять, кто она и откуда. Ей хотелось разобраться в том, почему она никак не может найти гармонию с миром. Что делают люди, очутившись в подобном положении? Какая мысль сразу же пришла ей в голову, точнее, что показалось ей правильным? Можно предположить, что она попробовала найти родственников по отцовской или материнской линии… Не знаю, что именно придумала Катрине, но кое-какие действия она предприняла…
В тот вечер Катрине встретилась с Уле Эйдесеном. Они ходили в кино. Обычно Катрине, как и Уле, нравились фантастические боевики, но, по словам Уле, в тот вечер Катрине была равнодушной и отстраненной. На следующий день она пошла на работу. Она по-прежнему ничего не говорила Уле о своем открытии. Я все гадал почему. Ответа я не знаю, но, наверное, Катрине решила, что вначале ей нужно во всем разобраться самой. Кроме того, сведения о Стамнесе она купила у своего бывшего дружка. Тот человек, Реймонд Скёу, уверяет, что Катрине должна была ему десять тысяч крон наличными за информацию. Денег у нее не было. Итак, на ней повис долг в десять тысяч крон, и деньги нужно было заплатить накануне. Не знаю, что больше занимало ее: страшная судьба родной матери или необходимость выплатить сумму, которой у нее не было. Наверняка известно одно: в час дня Реймонд Скёу ворвался к ней в офис и потребовал вернуть долг. Она сказала, что не имеет денег, что было правдой. Тогда он замахнулся на нее и стал угрожать, а потом выбежал из бюро путешествий. Доподлинно известно, что Катрине ушла с работы в два и вернулась к себе домой, где ее ждал Уле Эйдесен. Он рассказал нам, что Катрине по-прежнему была необычно отстраненной и раздражительной. Ей хотелось побыть одной, поэтому она очень долго сидела в ванной. До пяти или шести вечера. Потом принялась звонить по телефону. Она сделала несколько звонков, в том числе звонила и вам.
– Это не секрет, – ответила Сигри. – Ведь я сама сказала, что она звонила, помните? Она рассказала о том типе, который набросился на нее.
– Помню, – кивнул Гунарстранна. – Но ведь вы передали мне не весь ваш разговор, так? Хелене Локерт собиралась замуж, – продолжал он, – но до свадьбы так и не дошло. Человек, чьей женой она собиралась стать, еще жив. Его зовут Рейдар Буэнг; он живет в доме престарелых. При доме есть сад, где я и увидел тот самый отросток… Я ездил к Буэнгу, и мы с ним поговорили.
Гунарстранна кашлянул – один раз, потом еще один. Он надеялся, что в ответ на его длинный монолог будет хоть какая-то реакция, однако остался разочарован. Сигри Хёугом смотрела на него, но взгляд ее был обращен вовнутрь.
– Я познакомился с… – Гунарстранна замолчал, подыскивая нужные слова, и снова кашлянул. – Я случайно знаю помощницу тамошней сестры-распорядительницы. Сегодня она мне звонила. И вот, собственно, почему я к вам приехал, фру Хёугом.
Сигри Хёугом сидела молчаливая, напряженная. Гунарстранна заглянул ей прямо в глаза:
– Меня интересует следующее. Почему на следующий день после убийства Катрине Браттеруд вы провели у Буэнга целый час?