СОЛИДАРНОСТЬ
К девяти часам утра с крутых улиц Рабочей и Матросской слободок, из далеких общежитий Горностая и Улисса торопились празднично одетые люди с мешочками, корзинками и камышевыми харчевками.
Прошла женская физкультурная команда в полосатых майках и в таких же полосатых коротеньких юбочках. Прошли футбольные команды: русская в пунцовых майках и трусах, китайская — голубая. Впереди пунцовой шагал Графф.
Утренняя улица приветлива: каждый знает, какое сокровище утренний свет. Он не горяч и не ярок, но он имеет незаменимое свойство освещать все с необыкновенно привлекательной стороны. Трамваи переполнены. И гул их, настойчивый и торжественный, вполне соответствует той энергии, которая чувствуется в каждом человеке.
На Комсомольской пристани, всюду — на бревнах, ящиках, на шлюпках и камнях — живая веселая толпа.
У причальных тумб смешались майки всех цветов, блестят загорелые руки, шеи, лица. Оттуда ударил подрагивающий тенор Граффа: «Я вчера к тебе ходил да ходил»... и хор подхватил: «Да ходил, а быть может, не ходил, да не ходил...»
Во избежание неорганизованной посадки пароход отделяет от берега полоска зеленой тяжелой воды.
На борту показался Гущин, за ним буфетная бригада в мешках и ящиках тащила все потребное для буфета.
Шапку, уходя из дому, он надел, но теперь был без шапки и все не мог вспомнить, где она: то ли в хлебопекарне, то ли в ЦРК.
— Нет шапки, — сказал он Сею, шагающему за ним с мешком консервов. — Ну, и чорт с ней. Вообще зачем летом шапка?
Нос его дрогнул, втягивая соленый воздух, секретарь тряхнул волосами и исчез в люке. Люди, мешки и ящики провалились вслед за ним. Физкультурникам надоело ожидать, и они начали самовольную посадку. Они выстроились гуськом и один за другим прыгали на пароход.
— С ума спятили! — заметила Медведица, видя как длинное тело Граффа описало над бухтой высокую дугу и опустилось на борт парохода. — Вот паршивец! Знай, как летает...
— Назад! — раздался голос Гущина, высунувшего голову на стук прыжков. — Сейчас же назад! Организация! Физкультурники, на охрану порядка!
Стоящие на набережной физкультурники, готовящиеся, в свою очередь, к прыжку, видели лохматую голову Гущина, его открытый рот, слышали голос, но в азарте и веселости утра и преодоления препятствия ни тому ни другому не придавали значения и продолжали посадку.
— Графф! Назад!
— Как я прыгну назад? — возмутился Графф.
Он побежал на верхнюю палубу, пунцовые и голубые майки за ним.
Буфет взяли на себя китайцы. Сун Вей-фу соорудил из ящиков стойку и держался за ней таким же командиром, как у себя в цехе.
— Мы сегодня покормим русских товарищей, — говорил он, подмигивая помощникам.
Сей руководил бригадой резчиков хлеба и намазывателей икрой. Гора икры, как гора кораллов, лежала на вощеной бумаге.
— Жить не так уж и плохо, — сказал он Цао. — Напрасно не поехал Лу-ки. Для его самочувствия полезно подышать чистым воздухом. Режь хлеб квадратами, Цао, так будет красиво.
Троян пришел к началу посадки. Оркестр играл марш. Пароход дымил, и толпа переливалась на берегу, по трапу и на палубах пестрыми платьями и загорелой кожей.
В хвост посадки ворвались мальчишки-газетчики. Газеты торопливо покупали и так же торопливо засовывали в карманы и корзины.
Троян увидел Медведицу, возвышавшуюся над толпой, и рядом с ней Веру. Женщины не спешили, ожидая, когда спадет первый жар посадки. Поэт тронул Гомонову за руку. По тому, как она быстро оглянулась и не могла скрыть радости, он понял, что она ждала его.
Как-то особенно весело, когда уходит берег и под ногами растет глубина, прикрытая тонкими досками палубы. Голубая вода и голубой тающий солнечный воздух, рассекаемый ритмичным боем машины, плеском волн и медным грохотом оркестра!..
Город уходил, и все легче и заманчивей делались его очертания. Раскинутый над бухтой на зеленых горах, сияющий красными, белыми и палевыми зданиями и красной, издалека видной звездой на бывшем памятнике пионеру края Невельскому, он представлялся местом счастья и мира.
Троян устроился с Верой на корме.
— Надвигаются события, — протянул он газету, — читайте.
« ДОВОЛЬНО ИСПЫТЫВАТЬ НАШЕ ТЕРПЕНИЕ! НАЛЕТ КИТАЙСКОЙ ПОЛИЦИИ НА СОВЕТСКОЕ КОНСУЛЬСТВО В ХАРБИНЕ.
Двадцать седьмого мая в два часа дня в помещение генерального консульства СССР в Харбине внезапно ворвался наряд полиции. Был произведен обыск, который длился около шести часов. В течение всего этого времени генеральный консул СССР Мельников и его сотрудники были задержаны и лишены возможности сноситься с внешним миром. В отношении вице-консула Знаменского было применено физическое насилие. Полиция, несмотря на решительный протест консула, забрала часть консульской переписки и арестовала всех бывших в различных комнатах консульского помещения посетителей, числом тридцать девять. Китайские полицейские и русские белогвардейцы открыто забирали деньги и вещи, принадлежащие консульству и сотрудникам».
Газеты уже читались кругом. В глаза ударили тяжелая газетная «шапка», широко и крепко расставленные буквы лозунгов, черные строки телеграмм.
Святой Куст и Гущин читали совместно один номер газеты.
Прочли, посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись.
Улыбка Гущина сказала: «Я и не надеялся и не надеюсь, что нам позволят спокойно делать свое дело. Каждую минуту передышка может окончиться, и вместо завкомовского карандаша в руку я возьму пулеметную ленту». Святой Куст сказал громко:
— Что ж, нас, охотников, не испугаешь. Мы еще сами попугаем, кого надо.
На верхней палубе физкультурники, окруженные плотной толпой, пели и плясали: они пока ничего не знали о политических событиях. Не успевшие закусить дома, закусывали в буфете. Пароход прошел Золотой Рог, выбрался в Босфор и повернул на запад, в Амурский залив. В Босфоре вода лазурная, с мерцающими глазками. И там, вдалеке, над неясными вершинами Богатой Гривы встали белые груды облаков. Они подвигались едва заметно, белые, слегка загоревшие на высоком солнце. И те из них, которые поднимались слишком высоко, таяли. И высоко в лазури, невесомая и прозрачная, летела только одна тучка, как заблудившийся безумный парашют, уходивший в небеса.
Отстали берега Первой Речки. Приближалась Вторая Речка с белыми башнями Нефтесиндиката. В глубине залива показалось туманное пятно — скалистый островок Коврижка.
— Поедем как-нибудь туда, — говорил поэт Вере. — Возьмем парусную шлюпку. Около Коврижки мели, на мелях — изумрудный подводный лес. Вы увидите, как охотится краб, а фиолетово-красные морские звезды вызывают желание вылезть из шлюпки и, бродя по пояс в воде, собирать их еще и еще. Здесь по утрам играют стаи рыб. На северной стороне — крошечная бухта, в ней я однажды видел подозрительную шаланду: я уверен, что на Коврижке — склад контрабанды. А взобраться на остров можно только по одной тропинке, узкой и крутой, как путь грешного магометанина в рай.
По берегу залива взбегала на мысы, рассекала скалы, обегала бухты, перелетала с железным легким звоном через реки и ручьи Приморская железнодорожная линия. По ту сторону полотна расположились дачи. На Красном мысу — новый поселок: маленькие дома, окруженные клубничными плантациями, виноградниками и молодой после вырубки лесной порослью.
За Красным мысом — старое дачное место Седанка, когда-то резиденция владивостокского епископа. Тут дачи — не маленькие домики, пропитанные запахом огородов, овощей и ягод, а архитектурные замыслы в черемуховых, бархатных и ореховых рощах. Между ними бегут Большая и Малая Седанки. Над ними — первые крутые хребты Богатой Гривы.
Пароход стопорил машину. Берег быстро и бесшумно скользил навстречу.
Оркестр играл Буденновский марш.
Рядом с Мостовым стоял Графф, держа под локоть крепкую девушку с длинными черными косами.
Матросы тащили сходни.
Взрывая оркестром утро, экскурсия двинулась через дачный поселок.
Вера сняла сандалии. Она не ходила босиком с тех пор, как приехала из деревни, и первое шершавое прикосновение земли возбудило и даже взволновало ее. Песок щекотал ослабевшую подошву, за спиной шевелился залив, впереди подымались светлозеленые сопки.
— Да, природа! — сказал Троян. — Что вы будете делать с природой? У меня есть приятель, он не выносит природы, любовь к ней считает чистейшим атавизмом. Он говорит, что культура состоит в том, что она перерабатывает природу так, что от природы ничего не остается. За город он ни за что не поедет. Если он хочет гулять, он гуляет по улицам. Я его, между прочим, приглашал сегодня — поднял меня на смех... Смотрите, ноги набьете на камнях.
— Приучена к таким дорогам, еще не забыла.
— Я уже забыл. А здорово пахнет! После города чумеешь. — Троян глубоко втянул воздух. — Человека опасно выпускать из города, надо издать декрет: из городов разрешается выезжать только в сады, но никак не в тайгу! Мой приятель прав, честное слово, поднимаются такие чувства!
Вера засмеялась.
— А я на зло вашему приятелю издала бы декрет, по которому каждому горожанину предписывалось бы каждый день бывать за городом.
Дачная улица, стесненная сопками, превратилась в дорожку. Громко на перекатах разговаривала река. Дорожка шла в сумерках зеленого туннеля, по которому кое-где прыгали золотистые блики, и не сразу можно было догадаться, что это — солнечные пятна. Через полчаса горы развернули широкую долину, точно перепоясанную сверкающей на солнце рекой. Графф, который с физкультурниками вел колонну, выбрал луговину на правом ее берегу под сопкой.
Гущин встал на камень и на ветке высоко поднял платок.
— Не расходиться! Слушать распорядок! Короткий митинг по поводу текущих событий — раз, физкультурные игры — два, информация — три, обед — четыре, вольные выступления — пять. В восемь все собираются здесь, и колонна возвращается к пароходу. Товарищи! Митинг открыт!
Он поднял руку с газетой и, громко пробуждая далекое эхо, прочел телеграммы.
— Но это не испортит нашего праздничного настроения, — заявил он, — мы всегда знали, что опасность нас ждет, мы к ней готовы... Наоборот, под этой угрозой китайской военщины мы еще серьезнее подойдем к задаче нашей экскурсии — тесной смычки между русскими и китайскими рабочими. Напрасно китайские генералы и те, кто их вдохновляет, думают, что истину можно запугать провокациями или уничтожить пушками. Истина есть истина: она живет в человеке и будет торжествовать!
Куст, стоявший возле Гущина, дернул его за рубашку.
— Китайцы разбираются?
— Едва ли... Минуту, товарищи! — И, ломая язык, он начал объяснять суть дела.
Но слов, как их ни ломай, все равно нехватало. Русско-китайский жаргон побережья не годился для мыслей, которые пытался высказать секретарь. Он почувствовал нелепость и беспомощность своих «китайска капитана, купеза, кантрами» и махнул рукой.
— Как-нибудь разберутся... Сун, ты понял, так объясни им.
— Постой, — сказал Куст, — из твоих слов едва ли что и Сун понял. Дай слово мне.
— О чем? — удивился Гущин.
— О том же.
— А ты что, лучше скажешь?
— Попробую.
Он снял кепку и взмахнул ею. В его распоряжении было еще не слишком много китайских слов, но это были настоящие слова. Поляна затихла. Гущин окаменел. С каждым новым словом Святого Куста он испытывал все растущий, сбивающий с ног восторг. «Вот слон, — шептал он, — вот скотина!»
— Скотина! — сказал Графф, найдя подле себя Греховодова. — Как подлаживается к китайцам. Пускай бы те учились русскому, а не мы — китайскому.
— Совершенно правильно, — шопотом ответил Греховодов, — англичане не учат никаких языков, а все остальные принуждены учить английский. Наш язык — первый социалистический язык земли. Легче всем рабочим изучить один наш язык, чем нам изучать все языки мира.
Куст кончил, оцепенение разрешилось бурными аплодисментами. Борода Куста трепалась на ветру, а лицо сияло. В эту минуту он пожинал истинную награду за труды.
На камень взобрался Сун Вей-фу.
— Китайские бригады, — заговорил он по-китайски, — понимают, в чем дело. Нас не обманешь. Все мы знаем, что такое жизнь в Китае. Китайские рабочие бригады будут работать день и ночь, чтобы сделать самую лучшую тару и в эту тару заколотить не только рыбу, но и своих генералов. Переведи это, любимый товарищ, русским товарищам.
— Товарищи, — закричал Гущин. — Пусть попробуют нашу силу китайские генералы и те, кто за ними! Китайские и русские рабочие в борьбе будут несокрушимы. Ура!
— Ур-ра! — орали сотни глоток.
— Ура, ура, ура-ра-ра-ра! — пели медные глотки оркестра,