80
11 июня.
Дорогой Михаил Леонидович (ибо Вы, по предположениям, должны уже прибыть). В Ваше отсутствие у меня происходило крайнее оживление на фронте переписки с Идой Исаковной. В частности, я совещался с И.И. по вопросу о названии книжки. В конце концов я думаю, что не назвать ли ее скромно "Хиромантией". Если Вы одобрите, то я (если нужно) пошлю об этом письмо Алянскому.
Я прибыл сюда в разгар весеннего сезона и кипения страстей. У нас в саду (при доме) несколько дней жил соловей. Гремело происшествие с летчиком. Познавая вблизи города одну свою знакомую, он Вошел к Ней и не смог выйти. Утром их нашел пастух и побежал за скорой помощью. Человеки собрались смотреть. Участники события были женаты -- не друг на друге, а на третьих лицах. Разыгрались Жизненные Драмы. Через четыре дня дама умерла. Потом почувствовала в себе сильную игру страстей одна служащая губсуда, по имени Федора. У нес туберкулез в одной ноге, и она ходит с костылями. Она стала проявлять чертовскую игривость, делать соблазнительные жесты пальцами. Некоторые из судейских вошли к ней. Поощренная, она не знала удержу. Местком повел переговоры с психиатрической лечебницей. Решили поместить туда Федору на излечение. Заманили ее приглашением на пикник. С веселостями ехали на извозчике. Федора пела эротические песни и делала прохожим эротические Жесты Пальцами. Расположились на лужайке за психиатрической и, напоив Федору водкой, сдали ее пьяную в больницу. Мать вытребовала ее, и, оскорбленная, она теперь расхаживает по РКИ и профсоветам и подает жалобы. Много и других историй произошло с участием Любви.
Я писал уже Иде Исаковне, что мне удалось побывать в колхозах. Против станции было гороховое поле. Посреди гороха были расставлены -- на ножках -- корытца с патокой для привлечения бабочек и отвлечения их от гороха. В горохе же стояли крест и шест с красной звездой -- под крестом закопаны 500 деникинцев, а под шестом -- 2000 красноармейцев. В райисполкоме я получал лошадей. Приходили раскулаченные и просили, чтобы им выдали корову. -- Подавайте заявление, -- говорила секретарша и подмигивала мне на них. -- Какие у хозяйства должны быть признаки, чтобы получить обратно часть скота? -- спрашивали они канцелярским слогом. -- Этого вам не нужно знать, -- говорила секретарша, -- достаточно, что председатель сельсовета знает. -- И опять подмигивала мне: -- Захотели, чтобы им сказали признаки! -- Явилась председательница сельсовета в армяке и туфлях: -- Можно взять у Батюшки дом, который он отдает даром под ясли? -- Нельзя, -- не разрешила секретарша. -- Что это за подачки от попов? -- А председательнице все-таки хотелось получить поповский дом. -- Заведующая яслями говорила, это можно, -- мялась она. -- Заведующая яслями не знает Линии, -- сказала секретарша. -- Что она прошла? -- двухнедельные курсы, только и всего.
Председателя колхоза не оказалось дома. У него в избе ползали по земляному полу дети с выпачканными чем-то черным физиономиями. На нарах, черными подошвами вперед, валялись две босые бабы. -- Опять нагадила, -- вскочила председательша и, подскочив к девчонке, привела в порядок пол, насыпав на него земли. -- Идите в сельсовет, -- сказала она, -- председатель там на пленуме.
На сельсоветском пленуме, когда я пришел, обсуждались четыре акта ревизионной комиссии при каком-то, я не разобрал, уполномоченном. Все акты -- одной и той же ревизии. По одному недоставало 126 рублей, по другому -- 104, по третьему -- 93, по четвертому -- 52 рубля. -- Это колыбель для воспитания растратчиков, -- воскликнул председатель сельсовета и ударил себя в грудь. -- Да он все говорил: постойте, я найду какие-нибудь документики, -- оправдывалась председательница ревизионной комиссии, учительница.
О Населении я узнал, что с начала уборки до зимы оно не моется (не моет лица, рук и ног; остальные принадлежности вообще никогда не моются, ибо бань нет), потому что нет расчета -- все равно опять запачкаешься. Вечером я видел поэтическую сцену на завалинке: молодые люди собрались над книжкой -- Лермонтов с картинками. -- Калашников, -- рассказывал хозяин книги, -- вызвал его на кулачную дуэль, и царь велел его повесить. Вот стоит палач с ножом, а он прощается с своими братьями: здоровые они какие, здоровей его. -- Охота тебе, -- проходя, остановилась учительница, неудачная председательница ревизионной комиссии, -- читать! -- Кому ж и читать, если не мне? -- ответил он. В избе трещали два сверчка и хрюкали подсвинки.
Один колхоз мне подвернулся кулацкий. Дома были с деревянными полами, крыши -- не соломенные, председатель с страшно тонким обхождением. -- Вот наша культура, -- вводя меня в дом. Все было очень чисто вымыто -- под Вознесенье. -- И хотят нас поравнять с этими дикарями. Как, скажите, -- с интересом спросил он, -- дальнейшая политика будет к развитию колхозов или к прекращению? -- К развитию, -- степенно ответил я, и он взмахнул рукой: -- Довольно! Больше ничего не надо! -- Отвозил меня молоденький колхозник. -- Мы одни по всему сельсовету не разбежались из колхоза, -- сообщил он: -- нам спокойнее в колхозе: восьмерых у нас хотели раскулачивать, едва отстали.
Много и другого поучительного было, так что, если бы все описать (как кончается Евангелие Иоанна), то весь мир не мог бы вместить этих книг.
Вниманию Иды Исаковны позвольте предложить случай (это уже -- в городе) с одной девицей, которая потеряла, где зад ее платья и где перед, и никак не может найти.
Кланяюсь.
Ваш Л. Добычин.