XXXII.
Слязкин не доехал до Палестины, застряв в Швейцарии. Так, впрочем, путешествовал он в Святую землю уже не первый год.
Больной возвращался он осенью в Россию и, проезжая среди холодных голых полей, которые бил дождь и ветер, уныло глядел на них равнодушным взглядом. Но это были "заграничные", "чужие" поля, и он не жалел их.
Ночью на русской границе он сказал жандарму.
-- Вот я опять в вашей чудесной стране. Положительно, сердце срастается с ее лесами. Нельзя ли носильщика, дорогой мой?
Жандарм посоветовал ему не выходить из вагона, пока не отберут паспорта. Носильщик же придет.
Опять близилась зима, опять умирало солнце, и опять огромный город принимался за прерванную летом работу и мысль.
Квартира, в которой Слязкин провел прошлую зиму, была сдана, и Михаил Иосифович временно поселился в пансионе на кулинарных курсах у своей "жены", предполагаемый развод с которой когда-то сулил ему новую жизнь. Время, когда Слязкин делал холодные обливания, воображая себя демократом, давно прошло. Больной, похудевший, небритый, с пробившейся сединой в висках бродил он по комнатам, тосковал и прислушивался не позвонит ли кто.
На третий день явился маленький Нехорошев. Он готовился подробно рассказывать о ходе судебного процесса, который от имени Слязкина вел против Щетинина. Но Михаил Иосифович перебил его, не дослушав:
-- Дорогой мой, положительно я счастлив, что могу вас обнять. Я видел там мыслеблудов, торговцев живою кровью и тунеядцев духа. Меня никто не понимал, а меньше всего женщины. Потому что все женщины незримо состоят в свите Вельзевула. Спасибо вам за ваши открытки с видами: они были для меня отрадой среди человеческой пустыни. Что за чудесные виды!
Нехорошев удивился, что Слязкин приходит в восторг от тех самых унылых видов станции Костюшкино, в окрестностях которой он провел скучнейшее лето. Чтобы не поставить хозяина в неловкое положение, он поспешил переменить тему.
-- Вы были в Палестине? Расскажите.
Михаил Иосифович ясно поглядел на него.
-- Палестина? -- повторил он, в молчаливом экстазе затряс головой и стукнул ногами. -- Па-ле-сти-на! Для меня дорог каждый камень, каждая песчинка -- это святыня! Но я чувствую, дорогой мой, что еще недостаточно подготовлен к ней. Это придет в свое время. Все еще впереди, -- обнадежил он гостя, преодолевая волнение.
-- У меня неожиданная радость! -- продолжал он и пискнул от смеха словно передразнивал какую-то птицу. -- Представьте себе! Представьте только себе, -- он удивленно развел тощими руками и заговорщичьи понизил голос. -- Я выдаю свою жену замуж.
-- Впервые приходится слышать такую фразу из уст живого человека, -- ответил Нехорошев, засмеявшись и мысленно сочиняя новый анекдот из жизни Слязкина.
-- Это просто удивительно! А! -- крякнул приват-доцент. -- Жених превосходный скромный человек; он ветеринар и, без сомнения, даст ей счастье. Они окружили меня самым бескорыстным уходом. (Нехорошев улыбаясь мысленно выделил слово "бескорыстный"). Положительно я чувствую себя у них как в родной семье. Они здесь за стеной, -- указал он пальцем, который уже успел вымазать чернилами. -- Чудесный человек! Мы как-то сразу с ним подружились.
Нехорошев опять ловко переменил тему, спросив:
-- Будете вечером у Кирилла Гаврииловича? Сегодня четверг -- первый раз по возобновлении.
Приват-доцент закрыл глаза, словно собирался петь, и сделал жалостливое лицо:
-- Душа истосковалась по живому слову, по друзьям и дружеским беседам. Но я болен, я с трудом двигаюсь, посмотрите на меня! -- распахнув старенький, мешком сидящий сюртучок, он скользнул глазами по своей отощавшей фигуре. -- Кончик носа Яшевского мне дороже Вены, помноженной на Интерлакен. Ни один из образованных людей заграницей не слышал о нашем Яшевском и -- и -- ммэ... -- уверяю вас, никогда и не услышит. Это пустой звук. Он пребывает в ослеплении. Пожалуйста, скажите ему это. Я не умру спокойно, пока не скажу ему. Но я слаб и сижу здесь брошенный, среди серых человечков... Lausmenschen, взбивающих свою двуспальную перину...
Он готов был заплакать бессильными злыми слезами и неверными шагами быстро отошел от гостя. Тот поспешил скрыться, так и не рассказав Слязкину в каком положении находится иск в пятнадцать тысяч рублей.
В квартире великого человека, заваленной книгами и гравюрами, гости собирались поздно; они приветливо здоровались друг с другом, расспрашивая о проведенном лете. Над рабочим столом философа висело кипарисовое распятие, -- подарок афонского монаха, прежде военного. Пыль была стерта, от чего распятие казалось обновленным и посвежевшим. Письменный стол еще не был завален бумагами; у лампы, возле чернильницы стоял большой портрет Колымовой, к которому, впрочем, хозяин до сих пор не мог привыкнуть.
Пришла актриса Семиреченская; на ней было дорогое черное платье; она изменила прическу, и ее нервное, хищное, искательное и тонко-развратное лицо похорошело. Невидимый круг доброжелателей восхищенно следящий за каждым ее движением, теперь был заинтересован тем что, она чувствует и переживает в той самой комнате, где впервые встретилась с Щетининым. Ей казалось, что сегодня годовщина этой встречи, и черное платье было как бы трауром. Длинные бледные веки были опущены на зрачки, и лицо выражало сосредоточенную скорбь -- вроде Катерины в четвертом акте.
Отец Механиков, внушительно заикаясь, беседовал о том, как сделать, чтобы богатые люди отдали часть своего богатства бедным. Его доброе лицо было взволнованно, точно он впервые говорит на эту тему. В его редкой деревенской бороде можно было сосчитать волосы.
На диване так же, как год тому назад, сидел равнодушный ленивый доктор Верстов, откровенно закрывал глаза и дремал. Он не думал ни о жене, ни о вялой дружбе влюбленной в него дамы, ни о своей известности, которая все росла. По-прежнему он ничего не понимал в том, что делал с больными и по-прежнему относился к себе с нескрываемой иронией, как к существу, ниже его стоящему. Он думал: хорошо бы заснуть на полчасика да, пожалуй, выпить стакан крепкого чаю; других мыслей у него не было.
Была и Варвара Ильинишна, дама, которая поставила себе целью жизни похудеть. Эта цель была достигнута: она потеряла больше пуда, и теперь не знала, что с собою делать? Никто не восхищался ею, никто не выражал удивления ее похудевшей фигуре. Благотворительность, которою она занималась в целях моциона, больше не удовлетворяла ее. С тоски, разочарованности и безделья она скучно отдалась своему племяннику-студенту.
Среди гостей было много красивых женщин и мужчин, пользовавшихся известностью. Некоторые пришли в первый раз, как, например, художник Зеленцов. Их занимала Юлия Леонидовна Веселовская, стараясь быть простой и милой. Все видели в ней хозяйку; Кирилла Гаврииловича это коробило.
Великий человек беседовал с Нехорошевым; он благоволил к юристу: во-первых, тот был значительно ниже ростом; во-вторых Нехорошев всегда говорил ему что-нибудь приятное.
Так было и сейчас: маленький юрист сообщал о Слязкине.
-- Он, верно, умирает, совсем плох. Просил вам передать, что заграницей вас любят и ценят, как такового.
-- За какой границей? -- спросил философ, прикидываясь блаженненьким.
-- В Вене.
-- В Вене? Кто?
-- Все.
-- Кто все? -- переспросил Кирилл Гавриилович, стараясь длить сладостный момент.
-- Прекрасная голова, этот Слязкин, -- заметил Яшевский, когда, как ему казалось, окончательно выпотрошил Нехорошева. -- Вы говорите, умирает? Мы достойно похороним его. Надо будет написать его некролог.
-- А вы слышали о его жениховстве? -- спросил Нехорошев и принялся рассказывать комичные подробности: он все знал.
Великий человек ни разу не улыбнулся; он не находил здесь ничего смешного. Ему казалось, что он слышит об этом в первый раз. Слязкин, правда, писал ему, но Яшевский удержал в памяти только те строки, где сообщалось о его известности заграницей и в провинции. Все же остальное выбросил из головы, как ненужное.
-- Скажите нам о чем-нибудь, -- попросила философа актриса голосом Катерины из четвертого акта и дотронулась до его рукава своими прекрасными длинными пальцами с крашеными ногтями, чтобы продемонстрировать свою близость к великому человеку, которой не было.
Ее поддержали. С разных сторон послышались голоса.
-- Я не оратор... Я не умею -- отнекивался хозяин с тонкой улыбкой на умном лице.
Но в комнате было уютно, было сказано несколько удачных афоризмов, присутствовали интересные люди, и вечеринку, уже перевалившую за полночь, можно было считать удавшейся; Яшевский уступил.
Он начал говорить. Тема была такая: по отношению к Иуде будет сделано то же, что Иуда сделал по отношению к Христу.
Оратор был в ударе; он преобразился, его низкий, каменный лоб просветлел, и зеленые глаза искрились; быстро мелькавшие конвульсивные гримасы, как молнии, пробегали по лицу. Об этой блестящей импровизации в некоторых кружках говорили еще месяц спустя.
В середине речи входная дверь начала скрипеть, медленно отворяться, показался длинный, любопытный нос -- и на цыпочках вошел приват-доцент Слязкин. Он был в длинном сюртуке, от чего позеленевшее, тщательно выбритое лицо казалось еще мертвеннее. Галстук съехал на сторону, в жилете не были застегнуты две пуговицы. Рыжеватые, поредевшие волосы вихрами торчали на темени. Он быстро и отрицательно затряс большой головой, давая понять блестящему обществу, что мешать не будет, замер, сдерживая дыхание, и на его больном, осунувшемся лице выразилось благоговейное внимание. Ясные детские глаза под древним лбом засияли внутренней радостью удовлетворения. Казалось, Слязкин думал: "Наконец-то я их всех отыскал!"
Великий человек продолжал говорить тонким голосом, как будто кричал на кого-то. Быть может, он не видел вошедшего, так как, впадая в пафос, нередко переставал замечать окружающее и забывал где находится. В эти минуты он был похож на одержимого.
Приветливым дружеским светом светила лампа; самый воздух этой комнаты, до потолка наполненной бумагами, книгами и гравюрами, казался умным.
На письменном столе на том же месте, что и в прошлую зиму, лежало латинское евангелие.
Источник текста: Альманах издательства "Шиповник". Книга 17. 1912 г.