Граф Монте-Кристо

by Дюма Александр

VIII. Кладбище Пер-Лашез

Бовиль в самом деле встретил похоронную процессию, провожавшую Валентину к месту последнего упокоения.

Погода была хмурая и облачная; ветер, еще теплый, но уже гибельный для желтых листьев, срывал их с оголяющихся ветвей и кружил над огромной толпой, заполнявшей Бульвары.

Вильфор, истый парижанин, смотрел на кладбище Пер-Лашез как на единственное, достойное принять прах одного из членов парижской семьи; все остальные кладбища казались ему слишком провинциальными, какими-то меблированными комнатами смерти. Только на кладбище Пер-Лашез покойник из хорошего общества был у себя дома.

Здесь, как мы видели, он купил в вечное владение место, на котором возвышалась усыпальница, так быстро заселившаяся всеми членами его первой семьи.

Надпись на фронтоне мавзолея гласила: "Семья Сен-Меран и Вильфор", -- такова была последняя воля бедной Рене, матери Валентины.

Итак, пышный кортеж от предместья Сент-Оноре продвигался к Пер-Лашез. Пересекли весь Париж, прошли по предместью Тампль, затем по наружным Бульварам до кладбища. Более пятидесяти собственных экипажей следовало за двадцатью траурными каретами, а за этими пятьюдесятью экипажами более пятисот человек шли пешком.

Это были почти все молодые люди, которых как громом поразила смерть Валентины; несмотря на ледяное веяние века, на прозаичность эпохи, они поддавались поэтическому обаянию этой прекрасной, непорочной, пленительной девушки, погибшей в цвете лет.

Когда процессия приближалась к заставе, появился экипаж, запряженный четырьмя резвыми лошадьми, которые сразу остановились; их нервные ноги напряглись, как стальные пружины: приехал граф Монте-Кристо.

Граф вышел из коляски и смешался с толпой, провожавшей пешком похоронную колесницу.

Шато-Рено заметил его; он тотчас же оставил свою карету и присоединился к нему. Бошан также покинул свой наемный кабриолет.

Граф внимательно осматривал толпу; он, видимо, искал кого-то. Наконец он не выдержал.

-- Где Моррель? -- спросил он. -- Кто-нибудь из вас, господа, знает, где он?

-- Мы задавали себе этот вопрос еще в доме покойной, -- сказал Шато-Рено, -- никто из нас его не видел.

Граф замолчал, продолжая оглядываться.

Наконец пришли на кладбище.

Монте-Кристо зорко оглядел рощи тисов и сосен и вскоре перестал беспокоиться; среди темных грабин промелькнула тень, и Монте-Кристо, должно быть, узнал того, кого искал.

Все знают, что такое похороны в этом великолепном некрополе: черные группы людей, рассеянные по белым аллеям; безмолвие неба и земли, изредка нарушаемое треском ломающихся веток или живой изгороди вокруг какой-нибудь могилы; скорбные голоса священников, которым вторит то там, то здесь рыдание, вырвавшееся из-за груды цветов, где поникла женщина с молитвенно сложенными руками.

Тень, которую заметил Монте-Кристо, быстро пересекла рощу за могилой Элоизы и Абеляра, поравнялась с факельщиками, шедшими во главе процессии, и вместе с ними подошла к месту погребения.

Все взгляды скользили с предмета на предмет.

Но Монте-Кристо смотрел только на эту тень, почти не замеченную окружающими.

Два раза граф выходил из рядов, чтобы посмотреть, не ищет ли рука этого человека оружия, спрятанного в складках одежды.

Когда кортеж остановился, в этой тени узнали Морреля; бледный, со впалыми щеками, в наглухо застегнутом сюртуке, судорожно комкая шляпу в руках, он стоял, прислонясь к дереву, на холме, возвышавшемся над мавзолеем, так что мог видеть все подробности предстоящего печального обряда.

Все совершилось согласно обычаям. Несколько человек -- как всегда, наименее опечаленные -- произнесли речи. Одни оплакивали эту безвременную кончину; другие распространялись о скорби отца; нашлись и такие, которые уверяли, что Валентина не раз просила у г-на де Вильфора пощады виновным, над чьей головой он заносил меч правосудия; словом, не жалели цветистых метафор и прочувствованных оборотов, переиначивая на все лады стансы Малерба и Дюперье.

Монте-Кристо ничего не слышал; он видел лишь Морреля, чье спокойствие и неподвижность представляли страшное зрелище для того, кто знал, что совершается в его душе.

-- Посмотрите! -- сказал вдруг Бошан, обращаясь к Дебрэ. -- Вон Моррель! Куда это он залез?

И они показали на него Шато-Рено.

-- Какой он бледный, -- сказал тот, вздрогнув.

-- Ему холодно, -- возразил Дебрэ.

-- Нет, -- медленно произнес Шато-Рено, -- по-моему, он потрясен. Максимилиан -- человек очень впечатлительный.

-- Да нет же! -- сказал Дебрэ. -- Ведь он почти не был знаком с мадемуазель де Вильфор. Вы сами говорили.

-- Это верно. Все же, я помню, на балу у госпожи де Морсер он три раза танцевал с ней; знаете, граф, на том балу, где вы произвели такое впечатление.

-- Нет, не знаю, -- ответил Монте-Кристо, не замечая даже, на что и кому он отвечает, до того он был занят Моррелем, у которого покраснели щеки, как у человека, старающегося не дышать.

-- Речи кончились, прощайте, господа, -- вдруг сказал Монте-Кристо.

И он подал сигнал к разъезду, исчезнув сам, причем никто не заметил, куда он направился.

Церемония похорон кончилась, присутствующие пустились в обратный путь.

Один Шато-Рено поискал Морреля глазами; но пока он провожал взглядом удаляющегося графа, Моррель покинул свое место, и Шато-Рено, так и не найдя его, последовал за Дебрэ и Бошаном.

Монте-Кристо вошел в кусты, и спрятавшись за широкой могилой, следил за каждым движением Морреля, который приближался к мавзолею, покинутому любопытными, а потом и могильщиками.

Моррель медленно посмотрел вокруг себя; в то время как его взгляд был обращен в противоположную сторону, Монте-Кристо незаметно подошел еще на десять шагов.

Максимилиан опустился на колени.

Граф, пригнувшись, с расширенными, остановившимися глазами, весь в напряжении, готовый броситься по первому знаку, продолжал приближаться к нему.

Моррель коснулся лбом каменной ограды, обеими руками ухватился за решетку и прошептал:

-- Валентина!

Сердце графа не выдержало звука его голоса; он сделал еще шаг и тронул Морреля за плечо.

-- Вы здесь, мой друг, -- сказал он. -- Я вас искал.

Монте-Кристо ожидал жалоб, упреков -- он ошибся.

Моррель взглянул на него и с наружным спокойствием ответил:

-- Вы видите, я молился!

Монте-Кристо испытующим взглядом окинул Максимилиана с ног до головы.

Этот осмотр, казалось, успокоил его.

-- Хотите, я вас отвезу в город? -- предложил он Моррелю.

-- Нет, спасибо.

-- Не нужно ли вам чего-нибудь?

-- Дайте мне молиться.

Граф молча отошел, но лишь для того, чтобы укрыться в новом месте, откуда он по-прежнему не терял Морреля из виду; наконец он встал, отряхнул пыль с колен и пошел по дороге в Париж, ни разу не обернувшись. Он медленно прошел на улицу Ла-Рокет.

Граф, отослав свой экипаж, дожидавшийся у ворот кладбища, шел в ста шагах позади Максимилиана.

Максимилиан пересек канал и по Бульварам достиг улицы Меле.

Через пять минут после того, как калитка закрылась за Моррелем, она открылась для Монте-Кристо.

Жюли была в саду и внимательно наблюдала, как Пенелон, очень серьезно относившийся к своей профессии садовника, нарезал черенки бенгальских роз.

-- Граф Монте-Кристо! -- воскликнула она с искренней радостью, которую выражал обычно каждый член семьи, когда Монте-Кристо появлялся на улице Меле.

-- Максимилиан только что вернулся, правда? -- спросил граф.

-- Да, он, кажется, пришел, -- сказала Жюли, -- Но, прошу вас, позовите Эмманюеля.

-- Простите, сударыня, но мне сейчас необходимо пройти к Максимилиану, -- возразил Монте-Кристо, -- у меня к нему чрезвычайно важное дело.

-- Тогда идите, -- сказала она, провожая его своей милой улыбкой, пока он не исчез на лестнице.

Монте-Кристо быстро поднялся на третий этаж, где жил Максимилиан; остановившись на площадке, он прислушался: все было тихо.

Как в большинстве старинных домов, занимаемых самим хозяином, на площадку выходила всего лишь одна застекленная дверь.

Но только в этой застекленной двери не было ключа.

Максимилиан заперся изнутри; а через дверь ничего нельзя было увидеть, потому что стекла были затянуты красной шелковой занавеской.

Беспокойство графа выразилось ярким румянцем -- признак необычайного волнения у этого бесстрастного человека.

-- Что делать? -- прошептал он.

На минуту он задумался.

-- Позвонить? -- продолжал он. -- Нет! Иной раз звонок, чей-нибудь приход ускоряют решение человека, который находится в таком состоянии, как Максимилиан, и тогда в ответ на звонок раздается другой звук.

Монте-Кристо вздрогнул с головы до ног, и так как его решения всегда бывали молниеносны, то он ударил локтем в дверное стекло, и оно разлетелось вдребезги; он поднял занавеску и увидел Морреля, который сидел у письменного стола с пером в руке и резко обернулся при звоне разбитого стекла.

-- Это ничего, -- сказал граф, -- простите, ради бога, дорогой друг; я поскользнулся и попал локтем в ваше стекло; раз уж оно разбилось, я этим воспользуюсь и войду к вам. Не беспокойтесь, не беспокойтесь.

И, протянув руку в разбитое стекло, граф открыл дверь.

Моррель встал, явно раздосадованный, и пошел навстречу Монте-Кристо, не столько чтобы принять его, сколько чтобы загородить ему дорогу.

-- Право же, в этом виноваты ваши слуги, -- сказал Монте-Кристо, потирая локоть, -- у вас в доме паркет натерт, как зеркало.

-- Вы не поранили себя? -- холодно спросил Моррель.

-- Не знаю. Но что вы делали? Писали?

-- Я?

-- У вас пальцы в чернилах.

-- Да, я писал, -- отвечал Моррель, -- это со мной иногда случается, хоть я и военный.

Монте-Кристо сделал несколько шагов по комнате. Максимилиан не мог не впустить его; но он шел за ним.

-- Вы писали? -- продолжал Монте-Кристо, глядя на него пытливо-пристальным взглядом.

-- Я уже имел честь сказать вам, что да, -- отвечал Моррель.

Граф бросил взгляд кругом.

-- Положив пистолеты возле чернильницы? -- сказал он, указывая Моррелю на оружие, лежавшее на столе.

-- Я отправляюсь путешествовать, -- отвечал Максимилиан.

-- Друг мой! -- сказал Монте-Кристо с бесконечной нежностью.

-- Сударь!

-- Дорогой Максимилиан, не надо крайних решений, умоляю вас!

-- У меня крайние решения? -- сказал Моррель, пожимая плечами. -- Почему путешествие -- это крайнее решение, скажите, пожалуйста?

-- Сбросим маски, Максимилиан, -- сказал Монте-Кристо. -- Вы меня не обманете своим деланным спокойствием, как я вас не обману моим поверхностным участием. Вы ведь сами понимаете, что, если я поступил так, как сейчас, если я разбил стекло и ворвался в запертую дверь к своему другу, -- значит, у меня серьезные опасения, или, вернее, ужасная уверенность. Моррель, вы хотите убить себя.

-- Что вы! -- сказал Моррель, вздрогнув. -- Откуда вы это взяли, граф?

-- Я вам говорю, что вы хотите убить себя, -- продолжал граф тем же тоном, -- и вот доказательство.

И, подойдя к столу, он приподнял белый листок, положенный молодым человеком на начатое письмо, и взял письмо в руки.

Моррель бросился к нему, чтобы вырвать письмо.

Но Монте-Кристо предвидел это движение и предупредил его; схватив Максимилиана за кисть руки, он остановил его, как стальная цепь останавливает приведенную в действие пружину.

-- Вы хотели убить себя, Моррель, -- сказал он. -- Это написано здесь черным по белому!

-- Так что же! -- воскликнул Моррель, разом отбросив свое показное спокойствие. -- А если даже и так, если я решил направить на себя дуло этого пистолета, кто мне помешает?

У кого хватит смелости мне помешать?

Когда я скажу: все мои надежды рухнули, мое сердце разбито, моя жизнь погасла, вокруг меня только тьма и мерзость, земля превратилась в прах, слышать человеческие голоса для меня пытка.

Когда я скажу: дать мне умереть, это -- милосердие, ибо если вы не дадите мне умереть, я потеряю рассудок, я сойду с ума.

Когда я это скажу, когда увидят, что я говорю это с отчаянием и слезами в сердце, кто мне ответит: "Вы не правы!" Кто мне помешает перестать быть несчастнейшим из несчастных?

Скажите, граф, уж не вы ли осмелитесь на это?

-- Да, Моррель, -- сказал твердым голосом Монте-Кристо, чье спокойствие странно контрастировало с волнением Максимилиана. -- Да, я.

-- Вы! -- воскликнул Моррель, с возрастающим гневом и укоризной. -- Вы обольщали меня нелепой надеждой, вы удерживали, убаюкивали, усыпляли меня пустыми обещаниями, когда я мог бы сделать что-нибудь решительное, отчаянное и спасти ее или хотя бы видеть ее умирающей в моих объятиях; вы хвалились, будто владеете всеми средствами разума, всеми силами природы; вы притворяетесь, что все можете, вы разыгрываете роль провидения, и вы даже не сумели дать противоядия отравленной девушке! Нет, знаете, сударь, вы внушили бы мне жалость, если бы не внушали отвращение!

-- Моррель!

-- Да, вы предложили мне сбросить маску; так радуйтесь, что я ее сбросил. Да, когда вы последовали за мной на кладбище, я вам еще отвечал по доброте душевной; когда вы вошли сюда, я дал вам войти... Но вы злоупотребляете моим терпением, вы преследуете меня в моей комнате, куда я скрылся, как в могилу, вы приносите мне новую муку -- мне, который думал, что исчерпал их уже все... Так слушайте, граф Монте-Кристо, мой мнимый благодетель, всеобщий спаситель, вы можете быть довольны: ваш друг умрет на ваших глазах!..

И Моррель с безумным смехом вторично бросился к пистолетам.

Монте-Кристо, бледный, как привидение, но с мечущим молнии взором, положил руку на оружие и сказал безумцу:

-- А я повторяю: вы не убьете себя!

-- Помешайте же мне! -- воскликнул Моррель с последним порывом, который, как и первый, разбился о стальную руку графа.

-- Помешаю!

-- Да кто вы такой, наконец! Откуда у вас право тиранически распоряжаться свободными и мыслящими людьми? -- воскликнул Максимилиан.

-- Кто я? -- повторил Монте-Кристо. -- Слушайте. Я единственный человек на свете, который имеет право сказать вам: Моррель, я не хочу, чтобы сын твоего отца сегодня умер!

И Монте-Кристо, величественный, преображенный, неодолимый, подошел, скрестив руки, к трепещущему Максимилиану, который, невольно покоренный почти божественной силой этого человека, отступил на шаг.

-- Зачем вы говорите о моем отце? -- прошептал он. -- Зачем память моего отца соединять с тем, что происходит сегодня?

-- Потому что я тот, кто спас жизнь твоему отцу, когда он хотел убить себя, как ты сегодня; потому что я тот, кто послал кошелек твоей юной сестре и "Фараон" старику Моррелю; потому что я Эдмон Дантес, на коленях у которого ты играл ребенком.

Потрясенный, Моррель, шатаясь, тяжело дыша, сделал еще шаг назад; потом силы ему изменили, и он с громким криком упал к ногам Монте-Кристо.

И вдруг в этой благородной душе совершилось внезапное и полное перерождение: Моррель вскочил, выбежал из комнаты и кинулся на лестницу, крича во весь голос:

-- Жюли! Эмманюель!

Монте-Кристо хотел броситься за ним вдогонку, но Максимилиан скорее дал бы себя убить, чем выпустил бы ручку двери, которую он закрывал перед графом.

На крики Максимилиана в испуге прибежали Жюли и Эмманюель в сопровождении Пенелона и слуг.

Моррель взял их за руки и открыл дверь.

-- На колени! -- воскликнул он голосом, сдавленным от слез. -- Вот наш благодетель, спаситель нашего отца, вот...

Он хотел сказать: "Вот Эдмон Дантес!"

Граф остановил его, схватив за руку.

Жюли припала к руке графа, Эмманюель целовал его, как бога-покровителя; Моррель снова стал на колени и поклонился до земли.

Тогда этот железный человек почувствовал, что сердце его разрывается, пожирающее пламя хлынуло из его груди к глазам; он склонил голову и заплакал.

Несколько минут в этой комнате лились слезы и слышались вздохи, этот хор показался бы сладостным даже возлюбленнейшим ангелам божьим.

Жюли, едва придя в себя после испытанного потрясения, бросилась вон из комнаты, спустилась этажом ниже, с детской радостью вбежала в гостиную и приподняла стеклянный колпак, под которым лежал кошелек, подаренный незнакомцем с Мельянских аллей.

Тем временем Эмманюель прерывающимся голосом говорил Монте-Кристо:

-- Ах, граф, ведь вы знаете, что мы так часто говорим о нашем неведомом благодетеле, знаете, какой благодарностью и каким обожанием мы окружаем память о нем. Как вы могли так долго ждать, чтобы открыться? Право, это было жестоко по отношению к нам и, я готов сказать, по отношению к вам самим!

-- Поймите, друг мой, -- сказал граф, -- я могу называть вас так, потому что, сами того не зная, вы мне друг вот уже одиннадцать лет; важное событие заставило меня раскрыть эту тайну, я не могу сказать вам какое. Видит бог, я хотел всю жизнь хранить эту тайну в глубине своей души; Максимилиан вырвал ее у меня угрозами, в которых, я уверен, он раскаивается.

Максимилиан все еще стоял на коленях, немного поодаль, припав лицом к креслу.

-- Следите за ним, -- тихо добавил Монте-Кристо, многозначительно пожимая Эмманюелю руку.

-- Почему? -- удивленно спросил тот.

-- Не могу объяснить вам, но следите за ним.

Эмманюель обвел комнату взглядом и увидел пистолеты Морреля.

Глаза его с испугом остановились на оружии, и он указал на него Монте-Кристо, медленно подняв руку до уровня стола.

Монте-Кристо наклонил голову.

Эмманюель протянул было руку к пистолетам.

Но граф остановил его.

Затем, подойдя к Моррелю, он взял его за руку; бурные чувства, только что потрясавшие сердце Максимилиана, сменились глубоким оцепенением.

Вернулась Жюли, она держала в руке шелковый кошелек; и две сверкающие радостные слезинки катились по ее щекам, как две капли утренней росы.

-- Вот наша реликвия, -- сказала она, -- не думайте, что я ею меньше дорожу с тех пор, как мы узнали, кто наш спаситель.

-- Дитя мое, -- сказал Монте-Кристо, краснея, -- позвольте мне взять этот кошелек; теперь, когда вы узнали меня, я хочу, чтобы вам напоминало обо мне только дружеское расположение, которого вы меня удостаиваете.

-- Нет, нет, умоляю вас, -- воскликнула Жюли, прижимая кошелек к сердцу, -- ведь вы можете уехать, ведь придет горестный день, и вы нас покинете, правда?

-- Вы угадали, -- отвечал, улыбаясь, Монте-Кристо, -- через неделю я покину эту страну, где столько людей, заслуживавших небесной кары, жили счастливо, в то время как отец мой умирал от голода и горя.

Сообщая о своем отъезде, Монте-Кристо взглянул на Морреля и увидел, что слова "Я покину эту страну" не вывели Морреля из его летаргии; он понял, что ему предстоит выдержать еще последнюю битву с горем друга; и, взяв за руки Жюли и Эмманюеля, он сказал им отечески мягко и повелительно:

-- Дорогие друзья, прошу вас, оставьте меня наедине с Максимилианом.

Жюли это давало возможность унести драгоценную реликвию, о которой забыл Монте-Кристо.

Она поторопила мужа.

-- Оставим их, -- сказала она.

Граф остался с Моррелем, недвижным, как изваяние.

-- Послушай, Максимилиан, -- сказал граф, властно касаясь его плеча, -- станешь ли ты наконец опять человеком?

-- Да, я опять начинаю страдать.

Граф нахмурился; казалось, он был во власти тяжкого сомнения.

-- Максимилиан! -- сказал он. -- Такие мысли недостойны христианина.

-- Успокойтесь, мой друг, -- сказал Максимилиан, подымая голову и улыбаясь графу бесконечно печальной улыбкой. -- Я не стану искать смерти.

-- Итак, -- сказал Монте-Кристо, -- нет больше пистолетов, нет больше отчаяния?

-- Нет, ведь у меня есть нечто лучшее, чем дуло пистолета или острие ножа, чтобы излечиться от моей боли.

-- Бедный безумец!.. Что же это такое?

-- Моя боль; она сама убьет меня.

-- Друг, выслушай меня, -- сказал Монте-Кристо с такой же печалью. -- Однажды, в минуту отчаяния, равного твоему, ибо оно привело к тому же решению, я, как и ты, хотел убить себя; однажды твой отец, в таком же отчаянии, тоже хотел убить себя.

Если бы твоему отцу в тот миг, когда он приставлял дуло пистолета ко лбу, или мне, когда я отодвигал от своей койки тюремный хлеб, к которому не прикасался уже три дня, кто-нибудь сказал: "Живите! Настанет день, когда вы будете счастливы и благословите жизнь", -- откуда бы ни исходил этот голос, мы бы встретили его с улыбкой сомнения, с тоской неверия. А между тем сколько раз, целуя тебя, твой отец благословлял жизнь, сколько раз я сам...

-- Но вы потеряли только свободу, -- воскликнул Моррель, прерывая его, -- мой отец потерял только богатство, а я потерял Валентину!

-- Посмотри на меня, Максимилиан, -- сказал Монте-Кристо с той торжественностью, которая подчас делала его столь величавым и убедительным. -- У меня нет ни слез на глазах, ни жара в крови, мое сердце не бьется уныло. А ведь я вижу, что ты страдаешь, Максимилиан, ты, которого я люблю, как родного сына. Разве это не говорит тебе, что страдание -- как жизнь: впереди всегда ждет неведомое. Я прошу тебя, и я приказываю тебе жить, ибо я знаю: будет день, когда ты поблагодаришь меня за то, что я сохранил тебе жизнь.

-- Боже мой, -- воскликнул молодой человек, -- зачем вы это говорите, граф? Берегитесь! Быть может, вы никогда не любили?

-- Дитя! -- ответил граф.

-- Не любили страстно, я хочу сказать, -- продолжал Моррель. -- Поймите, я с юных лет солдат; я дожил до двадцати девяти лет, не любя, потому что те чувства, которые я прежде испытывал, нельзя назвать любовью; и вот в двадцать девять лет я увидел Валентину; почти два года я ее люблю, два года я читал в этом раскрытом для меня, как книга, сердце, начертанные рукой самого бога совершенства девушки и женщины.

Граф, Валентина для меня была бесконечным счастьем, огромным, неведомым счастьем, слишком большим, слишком полным, слишком божественным для этого мира; и если в этом мире оно мне не было суждено, то без Валентины для меня на земле остаются только отчаяние и скорбь.

-- Я вам сказал: надейтесь, -- повторил граф.

-- Берегитесь, повторяю вам, -- сказал Моррель, -- вы стараетесь меня убедить, а если вы меня убедите, я сойду с ума, потому что стану думать, что увижусь с Валентиной.

Граф улыбнулся.

-- Мой друг, мой отец! -- воскликнул Моррель в исступлении. -- Берегитесь, повторяю вам в третий раз! Ваша власть надо мной меня пугает; берегитесь значения ваших слов, глаза мои оживают, и сердце воскресает; берегитесь, ибо я готов поверить в сверхъестественное!

Я готов повиноваться, если вы мне велите отвалить камень от могилы дочери Иаира, я пойду по волнам, как апостол, если вы сделаете мне знак идти; берегитесь, я готов повиноваться.

-- Надейся, друг мой, -- повторил граф.

-- Нет, -- воскликнул Моррель, падая с высоты своей экзальтации в пропасть отчаяния, -- вы играете мной, вы поступаете, как добрая мать, вернее -- как мать-эгоистка, которая слащавыми словами успокаивает больного ребенка, потому что его крик ей докучает.

Нет, я был не прав, когда говорил, чтобы вы остерегались; не бойтесь, я так запрячу свое горе в глубине сердца, я сделаю его таким далеким, таким тайным, что вам даже не придется ему соболезновать. Прощайте, мой друг, прощайте.

-- Напротив, Максимилиан, -- сказал граф, -- с нынешнего дня ты будешь жить подле меня, мы уже не расстанемся, и через неделю нас уже не будет во Франции.

-- И вы по-прежнему говорите, чтобы я надеялся?

-- Я говорю, чтобы ты надеялся, ибо знаю способ тебя исцелить.

-- Граф, вы меня огорчаете еще больше, если это возможно. В постигшем меня несчастье вы видите только заурядное горе, и вы надеетесь меня утешить заурядным средством -- путешествием.

И Моррель презрительно и недоверчиво покачал головой.

-- Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? -- отвечал Монте-Кристо. -- Я верю в свои обещания, дай мне попытаться.

-- Вы только затягиваете мою агонию.

-- Итак, малодушный, -- сказал граф, -- у тебя не хватает силы подарить твоему другу несколько дней, чтобы он мог сделать попытку?

Да знаешь ли ты, на что способен граф Монте-Кристо?

Знаешь ли ты, какие земные силы мне подвластны?

У меня довольно веры в бога, чтобы добиться чуда от того, кто сказал, что вера движет горами!

Жди же чуда, на которое я надеюсь, или...

-- Или, -- повторил Моррель.

-- Или берегись, Моррель, я назову тебя неблагодарным!

-- Сжальтесь надо мной!

-- Максимилиан, слушай: мне очень жаль тебя. Так жаль, что если я не исцелю тебя через месяц, день в день, час в час, запомни мои слова: я сам поставлю тебя перед этими заряженными пистолетами или перед чашей яда, самого верного яда Италии, более верного и быстрого, поверь мне, чем тот, который убил Валентину.

-- Вы обещаете?

-- Да, ибо я человек, ибо я тоже хотел умереть, и часто, даже когда несчастье уже отошло от меня, я мечтал о блаженстве вечного сна.

-- Так это верно, вы мне обещаете, граф? -- воскликнул Максимилиан в упоении.

-- Я не обещаю, я клянусь, -- сказал Монте-Кристо, подымая руку.

-- Вы даете слово, что через месяц, если я не утешусь, вы предоставите мне право располагать моей жизнью, и, как бы я ни поступил, вы не назовете меня неблагодарным?

-- Через месяц, день в день, Максимилиан; через месяц, час в час, и число это священно, -- не знаю, подумал ли ты об этом? Сегодня пятое сентября. Сегодня десять лет, как я спас твоего отца, который хотел умереть.

Моррель схватил руку графа и поцеловал ее; тот не противился, словно понимая, что достоин такого поклонения.

-- Через месяц, -- продолжал Монте-Кристо, -- ты найдешь на столе, за которым мы будем сидеть, хорошее оружие и легкую смерть; но взамен ты обещаешь мне ждать до этого дня и жить?

-- Я тоже клянусь! -- воскликнул Моррель.

Монте-Кристо привлек его к себе и крепко обнял.

-- Отныне ты будешь жить у меня, -- сказал он, -- ты займешь комнаты Гайде: по крайней мере сын заменит мне мою дочь.

-- А где же Гайде? -- спросил Моррель.

-- Она уехала сегодня ночью.

-- Она покинула вас?

-- Нет, она ждет меня... Будь же готов переехать ко мне на Елисейские поля и дай мне выйти отсюда так, чтобы меня никто не видел.

Максимилиан склонил голову, послушный, как дитя или как апостол.