XI. Приглашение
В тот же день, примерно в то время, когда г-жа Данглар была на описанном нами приеме в кабинете королевского прокурора, на улице Эльдер показалась дорожная коляска, въехала в ворота дома No 27 и остановилась во дворе.
Дверца коляски отворилась, и из нее вышла г-жа де Морсер, опираясь на руку сына.
Альбер проводил мать в ее комнаты, тотчас же заказал себе ванну и лошадей, а выйдя из рук камердинера, велел отвезти себя на Елисейские поля, к графу Монте-Кристо.
Граф принял его со своей обычной улыбкой. Странная вещь: невозможно было хоть сколько-нибудь продвинуться вперед в сердце или уме этого человека. Всякий, кто пытался, если можно так выразиться, насильно войти в его душу, наталкивался на непреодолимую стену.
Морсер, который кинулся к нему с распростертыми объятиями, увидев его, невольно опустил руки и, несмотря на приветливую улыбку графа, осмелился только на рукопожатие.
Со своей стороны, Монте-Кристо, как всегда, только дотронулся до его руки, не пожав ее.
-- Ну, вот и я, дорогой граф, -- сказал Альбер.
-- Добро пожаловать.
-- Я приехал только час тому назад.
-- Из Дьеппа?
-- Из Трепора.
-- Ах да, верно.
-- И мой первый визит -- к вам.
-- Это очень мило с вашей стороны, -- сказал Монте-Кристо таким же безразличным тоном, как сказал бы любую другую фразу.
-- Ну, скажите, что нового?
-- Что нового? И вы спрашиваете об этом у меня, у приезжего?
-- Вы меня не поняли; я хотел спросить, сделали ли вы что-нибудь для меня?
-- Разве вы мне что-нибудь поручали? -- спросил Монте-Кристо, изображая беспокойство.
-- Да ну же, не притворяйтесь равнодушным, -- сказал Альбер. -- Говорят, что существует симпатическая связь, которая действует на расстоянии; так вот, в Трепоре я ощутил такой электрический ток; может быть, вы ничего не сделали для меня, но, во всяком случае, думали обо мне.
-- Это возможно, -- сказал Монте-Кристо. -- Я в самом деле думал о вас, но магнетический ток, коего я был проводником, действовал, признаюсь, помимо моей воли.
-- Разве? Расскажите, как это было.
-- Очень просто. У меня обедал Данглар.
-- Это я знаю; ведь мы с матушкой для того и уехали, чтобы избежать встречи с ним.
-- Но он обедал в обществе Андреа Кавальканти.
-- Вашего итальянского князя?
-- Не надо преувеличивать. Андреа называет себя всего только виконтом.
-- Называет себя?
-- Вот именно.
-- Так он не виконт?
-- Откуда мне знать? Он сам себя так называет, так его называю я, так его называют другие, -- разве это не все равно, как если бы он в самом деле был виконтом?
-- Оригинальные мысли вы высказываете! Итак?
-- Что итак?
-- У вас обедал Данглар?
-- Да.
-- И ваш виконт Андреа Кавальканти?
-- Виконт Андреа Кавальканти, маркиз -- его отец, госпожа Данглар, Вильфор с женой, очаровательные молодые люди -- Дебрэ, Максимилиан Моррель и... кто же еще? Постойте... ах да, Шато-Рено.
-- Говорили обо мне?
-- Ни слова.
-- Тем хуже.
-- Почему? Вы ведь, кажется, сами хотели, чтобы о вас забыли, -- вот ваше желание и исполнилось.
-- Дорогой граф, если обо мне не говорили, то, стало быть, обо мне много думали, а это приводит меня в отчаяние.
-- Не все ли вам равно, раз мадемуазель Данглар не была в числе тех, кто о вас там думал? Да, впрочем, она могла думать о вас у себя дома.
-- О, на этот счет я спокоен; а если она и думала обо мне, то в том же духе, как я о ней.
-- Какая трогательная симпатия! -- сказал граф. -- Значит, вы друг друга ненавидите?
-- Видите ли, -- сказал Морсер, -- если бы мадемуазель Данглар была способна снизойти к мучениям, которых я, впрочем, из-за нее не испытываю, и вознаградить меня за них, не считаясь с брачными условиями, о которых договорились наши семьи, то я был бы в восторге. Короче говоря, я считаю, что из мадемуазель Данглар вышла бы очаровательная любовница, но в роли жены, черт возьми...
-- Недурного вы мнения о своей будущей жене, -- сказал, смеясь, Монте-Кристо.
-- Ну да, это немного грубо сказано, конечно, но зато верно. А эту мечту нельзя претворить в жизнь, и для того, чтобы достичь известной цели, необходимо, чтобы мадемуазель Данглар стала моей женой, то есть жила вместе со мной, думала рядом со мной, пела рядом со мной, занималась музыкой и писала стихи в десяти шагах от меня, и все это в течение всей моей жизни. От всего этого я прихожу в ужас. С любовницей можно расстаться, но жена, черт возьми, это другое дело, с нею вы связаны навсегда, вблизи или на расстоянии, безразлично. А быть вечно связанным с мадемуазель Данглар, даже на расстоянии, об этом и подумать страшно.
-- На вас не угодишь, виконт.
-- Да, потому что я часто мечтаю о невозможном.
-- О чем же это?
-- Найти такую жену, какую нашел мой отец.
Монте-Кристо побледнел и взглянул на Альбера, играя парой великолепных пистолетов и быстро щелкая их курками.
-- Так ваш отец очень счастлив? -- спросил он.
-- Вы знаете, какого я мнения о моей матери, граф: она ангел. Посмотрите на нее: она все еще прекрасна, умна, как всегда, добрее, чем когда-либо. Мы только что были в Трепоре; обычно для сына сопровождать мать -- значит оказать ей снисходительную любезность или отбыть тяжелую повинность; я же провел наедине с ней четыре дня, и, скажу вам, я чувствую себя счастливее, свежее, поэтичнее, чем если бы я возил в Трепор королеву Маб или Титанию.
-- Такое совершенство может привести в отчаяние; слушая вас, не на шутку захочешь остаться холостяком.
-- В этом все дело, -- продолжал Альбер. -- Зная, что на свете существует безупречная женщина, я не стремлюсь жениться на мадемуазель Данглар. Замечали вы когда-нибудь, какими яркими красками наделяет наш эгоизм все, что нам принадлежит? Бриллиант, который играл в витрине у Марле или Фоссена, делается еще прекраснее, когда он становится нашим. Но если вы убедитесь, что есть другой, еще более чистой воды, а вам придется всегда носить худший, то, право, это пытка!
-- О, суетность! -- прошептал граф.
-- Вот почему я запрыгаю от радости в тот день, когда мадемуазель Эжени убедится, что я всего лишь ничтожный атом и что у меня едва ли не меньше сотен тысяч франков, чем у нее миллионов.
Монте-Кристо улыбнулся.
-- У меня уже, правда, мелькала одна мысль, -- продолжал Альбер. -- Франц любит все эксцентричное; я хотел заставить его влюбиться в мадемуазель Данглар. Я написал ему четыре письма, рисуя ее самыми заманчивыми красками, но Франц невозмутимо ответил: "Я, правда, человек эксцентричный, но все же не настолько, чтобы изменить своему слову".
-- Вот что значит самоотверженный друг: предлагает другому в жены женщину, которую сам хотел бы иметь только любовницей.
Альбер улыбнулся.
-- Кстати, -- продолжал он, -- наш милый Франц возвращается; впрочем, вы его, кажется, не любите?
-- Я? -- сказал Монте-Кристо. -- Помилуйте, дорогой виконт, с чего вы взяли, что я его не люблю? Я всех люблю.
-- В том числе и меня... Благодарю вас.
-- Не будем смешивать понятий, -- сказал Монте-Кристо. -- Всех я люблю так, как господь велит нам любить своих ближних, -- христианской любовью; но ненавижу я от всей души только некоторых. Однако вернемся к Францу д'Эпине. Так вы говорите, он скоро приедет?
-- Да, его вызвал Вильфор. Похоже, что Вильфору так же не терпится выдать замуж мадемуазель Валентину, как Данглару мадемуазель Эжени. Очевидно, иметь взрослую дочь -- дело нелегкое; отца от этого лихорадит, и его пульс делает девяносто ударов в минуту до тех пор, покуда он от нее не избавится.
-- Но господин д'Эпине, по-видимому, не похож на вас; он терпеливо переносит свое положение.
-- Больше того, Франц принимает это всерьез: он носит белый галстук и уже говорит о своей семье. К тому же он очень уважает Вильфоров.
-- Вполне заслуженно, мне кажется?
-- По-видимому, Вильфор всегда слыл человеком строгим, но справедливым.
-- Слава богу, -- сказал Монте-Кристо, -- вот по крайней мере человек, о котором вы говорите не так, как о бедном Дангларе.
-- Может быть, это потому, что я не должен жениться на его дочери, -- ответил, смеясь, Альбер.
-- Вы возмутительный фат, дорогой мой, -- сказал Монте-Кристо.
-- Я?
-- Да, вы. Но возьмите сигару.
-- С удовольствием. А почему вы считаете меня фатом?
-- Да потому, что вы так яростно защищаетесь и бунтуете против женитьбы на мадемуазель Данглар. А вы оставьте все идти своим чередом. Может быть, вовсе и не вы первый откажетесь от своего слова.
-- Вот как! -- сказал Альбер, широко открыв глаза.
-- Да не запрягут же вас насильно, черт возьми! Но послушайте, виконт, -- продолжал Монте-Кристо другим тоном, -- вы всерьез хотели бы разрыва?
-- Я дал бы за это сто тысяч франков.
-- Ну так радуйтесь. Данглар готов заплатить вдвое, чтобы добиться той же цели.
-- Правда? Вот счастье! -- сказал Альбер, по лицу которого все же пробежало легкое облачко. -- Но, дорогой граф, стало быть, у Данглара есть для этого причина?
-- Вот она, гордость и эгоизм! Люди всегда так -- по самолюбию ближнего готовы бить топором, а когда их собственное самолюбие уколют иголкой, они вопят.
-- Да нет же! Но мне казалось, что Данглар...
-- Должен быть в восторге от вас, да? Но как известно, у Данглара плохой вкус, и он в еще большем восторге от другого...
-- От кого же это?
-- Да я не знаю; наблюдайте, следите, ловите на лету намеки и обращайте все это себе на пользу.
-- Так, понимаю. Послушайте, моя мать... нет, вернее, мой отец хочет дать бал.
-- Бал в это время года?
-- Теперь в моде летние балы.
-- Будь они не в моде, графине достаточно было бы пожелать, и они стали бы модными.
-- Недурно сказано. Понимаете, это чисто парижские балы; те, кто остается на июль в Париже, -- это настоящие парижане. Вы не возьметесь передать приглашение господам Кавальканти?
-- Когда будет бал?
-- В субботу.
-- К этому времени Кавальканти-отец уже уедет.
-- Но Кавальканти-сын останется. Может быть, вы привезете его?
-- Послушайте, виконт, я его совсем не знаю.
-- Не знаете?
-- Нет; я первый раз в жизни видел его дня четыре назад и совершенно за него не отвечаю.
-- Но вы же принимаете его?
-- Я -- другое дело; мне его рекомендовал один почтенный аббат, который, может быть, сам был введен в заблуждение. Если вы пригласите его сами -- отлично, а мне это неудобно; если он вдруг женится на мадемуазель Данглар, вы обвините меня в происках и захотите со мной драться; наконец, я не знаю, буду ли я сам.
-- Где?
-- У вас на балу.
-- А почему?
-- Во-первых, потому что вы меня еще не пригласили.
-- Я для этого и приехал, чтобы лично пригласить вас.
-- О, это слишком любезно с вашей стороны. Но я, возможно, буду занят.
-- Я вам скажу одну вещь, и, надеюсь, вы пожертвуете своими занятиями.
-- Так скажите.
-- Вас просит об этом моя мать.
-- Графиня де Морсер? -- вздрогнув, спросил Монте-Кристо.
-- Должен вам сказать, граф, что матушка вполне откровенна со мной. И если в вас не дрожали те симпатические струны, о которых я вам говорил, значит, у вас их вообще нет, потому что целых четыре дня мы только о вас и говорили.
-- Обо мне? Право, вы меня смущаете.
-- Что ж, это естественно: ведь вы -- живая загадка.
-- Неужели и ваша матушка находит, что я загадка? Право, я считал ее слишком рассудительной для такой игры воображения!
-- Да, дорогой граф, загадка для всех, и для моей матери тоже; загадка, всеми признанная и никем не разгаданная; успокойтесь, вы все еще остаетесь неразрешенным вопросом. Матушка только спрашивает все время, как это может быть, что вы так молоды. Я думаю, что в глубине души она принимает вас за Калиостро или за графа Сен-Жермена, как графиня Г. -- за лорда Рутвена. При первой же встрече с госпожой де Морсер убедите ее в этом окончательно. Вам это не трудно, ведь вы обладаете философским камнем одного и умом другого.
-- Спасибо, что предупредили, -- сказал, улыбаясь, граф, -- я постараюсь оправдать все ожидания.
-- Так что вы приедете в субботу?
-- Да, раз об этом просит госпожа де Морсер.
-- Это очень мило с вашей стороны.
-- А Данглар?
-- О, ему уже послано тройное приглашение; это взял на себя мой отец. Мы постараемся также заполучить великого д'Агессо [ знаменитый судебный деятель XVIII века ], господина де Вильфора; но на это мало надежды.
-- Пословица говорит, что надежду никогда не следует терять.
-- Вы танцуете, граф?
-- Я?
-- Да, вы. Что было бы удивительного, если бы вы танцевали?
-- Да, в самом деле, до сорока лет... Нет, не танцую; но я люблю смотреть на танцы. А госпожа де Морсер танцует?
-- Тоже нет; вы будете разговаривать, она так жаждет поговорить с вами!
-- Неужели?
-- Честное слово! И должен сказать вам, что вы первый человек, с которым моя матушка выразила желание поговорить.
Альбер взял свою шляпу и встал; граф пошел проводить его.
-- Я раскаиваюсь, -- сказал он, останавливая Альбера на ступенях подъезда.
-- В чем?
-- В своей нескромности. Я не должен был говорить с вами о Дангларе.
-- Напротив, говорите о нем еще больше, говорите почаще, всегда говорите, но только в том же духе.
-- Отлично, вы меня успокаиваете. Кстати, когда возвращается д'Эпине?
-- Дней через пять-шесть, не позже.
-- А когда его свадьба?
-- Как только приедут господин и госпожа де Сен-Меран.
-- Привезите его ко мне, когда он приедет. Хотя вы и уверяете, что я его не люблю, но, право же, я буду рад его видеть.
-- Слушаю, мой повелитель, ваше желание будет исполнено.
-- До свидания!
-- Во всяком случае, в субботу непременно, да?
-- Конечно! Я же дал слово.
Граф проводил Альбера глазами и помахал ему рукой. Затем, когда тот уселся в свой фаэтон, он обернулся и увидел Бертуччо.
-- Ну, что же? -- спросил граф.
-- Она была в суде, -- ответил управляющий.
-- И долго там оставалась?
-- Полтора часа.
-- А потом вернулась домой?
-- Прямым путем.
-- Так. Теперь, дорогой Бертуччо, -- сказал граф, -- советую вам отправиться в Нормандию и поискать то маленькое поместье, о котором я вам говорил.
Бертуччо поклонился, и так как его собственные желания вполне совпадали с полученным приказанием, он уехал в тот же вечер.