XVII. Признание
В эту минуту послышался голос Вильфора, кричавшего из своего кабинета:
-- Что случилось?
Моррель взглянул на Нуартье, к которому вернулось все его хладнокровие, и тот глазами указал ему на нишу, где однажды, при сходных обстоятельствах, он уже скрывался.
Он едва успел схватить шляпу и спрятаться за портьерой. В коридоре уже раздавались шаги королевского прокурора.
Вильфор вбежал в комнату, бросился к Валентине и схватил ее в объятия.
-- Доктора! Доктора!.. Д'Авриньи! -- крикнул Вильфор. -- Нет, я лучше сам поеду за ним. -- И он стремглав выбежал из комнаты.
В другую дверь выбежал Моррель.
Его поразило в самое сердце ужасное воспоминание: ему вспомнился разговор между Вильфором и доктором, который он случайно подслушал той ночью, когда умерла г-жа де Сен-Меран; симптомы, хоть и более слабые, были такие же, какие предшествовали смерти Барруа.
И ему почудилось, будто в ушах у него звучит голос Монте-Кристо, сказавшего ему не далее как два часа тому назад:
"Что бы вам ни понадобилось, Моррель, приходите ко мне, я многое могу сделать".
Он стрелой помчался по предместью Сент-Оноре к улице Матиньон, а с улицы Матиньон на Елисейские поля.
Тем временем Вильфор подъехал в наемном кабриолете к дому д'Авриньи; он так резко позвонил, что швейцар открыл ему с перепуганным лицом. Вильфор бросился на лестницу, не в силах вымолвить ни слова. Швейцар знал его и только крикнул ему вслед:
-- Доктор в кабинете, господин королевский прокурор!
Вильфор уже вошел, или, вернее, ворвался к доктору.
-- Ах, это вы! -- сказал д'Авриньи.
-- Да, доктор, -- отвечал Вильфор, закрывая за собой дверь, -- и на этот раз я вас спрашиваю, один ли вы здесь? Доктор, мой дом проклят богом.
-- Что случилось? -- спросил тот внешне холодно, но с глубоким внутренним волнением. -- У вас опять кто-нибудь заболел?
-- Да, доктор, -- воскликнул Вильфор, хватаясь за голову, -- да!
Взгляд д'Авриньи говорил:
"Я это предсказывал".
Он медленно и с ударением произнес:
-- Кто же умирает на этот раз? Кто эта новая жертва, которая предстанет перед богом, обвиняя нас в преступной слабости?
Мучительное рыдание вырвалось из груди Вильфора; он схватил доктора за руку.
-- Валентина! -- сказал он. -- Теперь очередь Валентины!
-- Ваша дочь! -- с ужасом и изумлением воскликнул д'Авриньи.
-- Теперь вы видите, что вы ошибались, -- прошептал Вильфор, -- помогите ей и попросите у страдалицы прощения за то, что вы подозревали ее.
-- Всякий раз, когда вы посылали за мной, -- сказал д'Авриньи, -- бывало уже поздно, но все равно я иду; только поспешим, с вашими врагами медлить нельзя.
-- На этот раз, доктор, вам уже не придется упрекать меня в слабости. На этот раз я узнаю, кто убийца, и не пощажу его.
-- Прежде чем думать о мщении, сделаем все возможное, чтобы спасти жертву, -- сказал д'Авриньи. -- Едем.
И кабриолет, доставивший Вильфора, рысью домчал его обратно вместе с д'Авриньи в то самое время, как Максимилиан стучался в дверь Монте-Кристо.
Граф был у себя в кабинете и, очень озабоченный, читал записку, которую ему только что спешно прислал Бертуччо.
Услышав, что ему докладывают о Морреле, который расстался с ним за каких-нибудь два часа перед этим, граф удивленно поднял голову.
Для Морреля, как и для графа, за эти два часа изменилось, по-видимому, многое: он покинул графа с улыбкой, а теперь стоял перед ним, как потерянный.
Граф вскочил и бросился к нему.
-- Что случилось, Максимилиан? -- спросил он. -- Вы бледны, задыхаетесь!
Моррель почти упал в кресло.
-- Да, -- сказал он, -- я бежал, мне нужно было с вами поговорить.
-- У вас дома все здоровы? -- сказал граф самым сердечным тоном, не оставлявшим сомнений в его искренности.
-- Благодарю вас, граф, -- отвечал Моррель, видимо, не зная, как приступить к разговору, -- да, дома у меня все здоровы.
-- Я очень рад; но вы хотели мне что-то сказать? -- заметил граф с возрастающей тревогой.
-- Да, -- сказал Моррель, -- я бежал к вам из дома, куда вошла смерть.
-- Так вы от Морсеров? -- спросил Монте-Кристо.
-- Нет, -- отвечал Моррель, -- а разве у Морсеров кто-нибудь умер?
-- Генерал пустил себе пулю в лоб, -- отвечал Монте-Кристо.
-- Какое ужасное несчастье! -- воскликнул Максимилиан.
-- Не для графини, не для Альбера, -- сказал Монте-Кристо, -- лучше потерять отца и мужа, чем видеть его бесчестие: кровь смоет позор.
-- Несчастная графиня! -- сказал Максимилиан. -- Больше всего мне жаль эту благородную женщину!
-- Пожалейте и Альбера, Максимилиан; поверьте, он достойный сын графини. Но вернемся к вам; вы хотели меня видеть; я очень рад, если могу быть вам полезен.
-- Да, я пришел к вам в безумной надежде, что вы можете помочь мне в таком деле, где один бог может помочь.
-- Говорите же!
-- Я даже не знаю, -- сказал Моррель, -- имею ли я право хоть одному человеку на свете открыть такую тайну, но меня вынуждает рок, я не могу иначе.
И он замолчал в нерешительности.
-- Вы знаете, что я вас люблю, -- сказал Монте-Кристо, сжимая руку Морреля.
-- Ваши слова придают мне смелости, и сердце говорит мне, что я не должен иметь тайн от вас.
-- Да, Моррель, сам бог внушил вам это. Скажите же мне все, как вам велит сердце.
-- Граф, разрешите мне послать Батистена справиться от вашего имени о здоровье одной особы, которую вы знаете.
-- Я сам в вашем распоряжении, что же говорить о моих слугах?
-- Я должен узнать, что ей лучше, не то я с ума сойду.
-- Хотите, чтобы я позвонил Батистену?
-- Нет, я сам ему скажу.
Моррель вышел, позвал Батистена и вполголоса сказал ему несколько слов. Камердинер спешно вышел.
-- Ну что? Послали? -- спросил Монте-Кристо возвратившегося Морреля.
-- Да, теперь я буду немного спокойнее.
-- Я жду вашего рассказа, -- сказал, улыбаясь, Монте-Кристо.
-- Да, я все скажу вам. Слушайте. Однажды вечером я очутился в одном саду; меня скрывали кусты, никто не подозревал о моем существовании. Мимо меня прошли двое; разрешите мне пока не называть их; они разговаривали тихо, но мне было так важно знать, о чем они говорят, что я напряг слух и не пропустил ни слова.
-- Начало довольно зловещее, если судить по вашей бледности.
-- Да, мой друг, все это ужасно! В этом доме кто-то только что умер; один из собеседников был хозяин дома, другой -- врач. И первый поверял второму свои опасения и горести, потому что уже второй раз за этот месяц смерть, быстрая и неожиданная, поражала его дом, словно ангел мщения призвал на него божий гнев.
-- Вот что! -- сказал Монте-Кристо, пристально глядя на Морреля с неуловимым движением поворачивая свое кресло так, чтобы оказаться в тени, в то время как свет падал прямо на лицо гостя.
-- Да, -- продолжал Максимилиан, -- смерть дважды за один месяц посетила этот дом.
-- А что отвечал доктор? -- спросил Монте-Кристо.
-- Он отвечал... он отвечал, что смерть эта кажется ему неестественной и что ее можно объяснить только одним...
-- Чем?
-- Ядом!
-- В самом деле? -- сказал Монте-Кристо с тем легким покашливанием, которое в минуты сильного волнения помогало ему скрыть румянец или бледность, или просто то внимание, с каким он слушал собеседника. -- В самом деле, Максимилиан? И вы все это слышали?
-- Да, дорогой граф, я все это слышал, и доктор даже прибавил, что, если что-либо подобное повторится, он будет считать себя обязанным обратиться к правосудию.
Монте-Кристо слушал с величайшим спокойствием, быть может, притворным.
-- Потом, -- продолжал Максимилиан, -- смерть нагрянула в третий раз, но ни хозяин дома, ни доктор никому ничего не сказали; теперь смерть, быть может, нагрянет в четвертый раз. Скажите, граф, к чему меня обязывает знание этой тайны?
-- Дорогой друг, -- сказал Монте-Кристо, -- вы рассказываете о случае, о котором знают решительно все. Дом, где вы все это слышали, мне знаком, или по крайней мере я знаю точь-в-точь такой же; там имеется сад, отец семейства, доктор, там одна за другой случились три странные и неожиданные смерти. Взгляните на меня: я не слышал ничьих признаний и тем не менее знаю все это не хуже вас. Но разве меня мучает совесть? Нет, меня это ничуть не касается. Вы говорите: словно ангел мщения призвал божий гнев на этот дом; а кто вам сказал, что это не так? Закройте глаза на преступления, которых не хотят видеть те, кому надлежало бы их видеть. Если в этом доме бог творит свой суд, Максимилиан, то отвернитесь и не мешайте божьему правосудию.
Моррель вздрогнул. Голос графа звучал мрачно, грозно и торжественно.
-- Впрочем, -- продолжал граф, так резко меняя тон, что казалось, будто заговорил совсем другой человек, -- откуда вы знаете, что это должно повториться?
-- Это повторилось, граф! -- воскликнул Моррель. -- Вот почему я здесь.
-- Что же я могу сделать, Моррель? Может быть, вы хотите, чтобы я предупредил королевского прокурора?
Монте-Кристо произнес последние слова так выразительно, с такой недвусмысленной интонацией, что Моррель вскочил.
-- Граф, -- воскликнул он, -- вы знаете, о ком я говорю!
-- Да, разумеется, мой друг, и я докажу вам это, поставив точки над i, то есть назову всех действующих лиц. Вы гуляли в саду Вильфора; из ваших слов я заключаю, что это было в вечер смерти маркизы де Сен-Меран. Вы слышали, как Вильфор и д'Авриньи беседовали о смерти маркиза де Сен-Мерана и о не менее удивительной смерти маркизы. Д'Авриньи говорил, что предполагает отравление и даже два отравления; и вот вы, на редкость порядочный человек, с тех пор терзаете свое сердце, пытаете совесть, не зная, следует ли вам открыть эту тайну или промолчать. Мы живем не в средние века, дорогой друг, теперь уже нет ни святой инквизиции, ни вольных судей; что вы с ними сделаете? "Совесть, чего ты хочешь от меня?" -- сказал Стерн. Полно, друг мой, пусть они спят, если им спится, пусть чахнут от бессонницы, если она их мучает, а сами, бога ради, спите спокойно, благо у вас совесть чиста.
Лицо Морреля страдальчески исказилось; он схватил Монте-Кристо за руку.
-- Но ведь это повторилось! Вы слышите?
-- Так что же? Пусть, -- сказал граф и, удивленный этой непонятной ему настойчивостью, испытующе посмотрел на Максимилиана. -- Это семья Атридов; бог осудил их, и они несут свою кару; они сгинут все, как бумажные человечки, которых вырезают дети и которые валятся один за другим, хотя бы их было двести, от дуновения их создателя. Три месяца тому назад умер маркиз де Сен-Меран; спустя несколько дней -- маркиза; на днях -- Барруа; сегодня -- старик Нуартье или юная Валентина.
-- Вы знали об этом? -- воскликнул Моррель с таким ужасом, что Монте-Кристо вздрогнул, он, который не шевельнулся бы, если бы обрушилась твердь небесная. -- Вы знали об этом и молчали?
-- Что мне до этого? -- возразил, пожав плечами, Монте-Кристо. -- Что мне эти люди, и зачем мне губить одного, чтобы спасти другого? Право, я не отдаю предпочтения ни жертве, ни убийце.
-- Но я, я! -- в исступлении крикнул Моррель. -- Ведь я люблю ее!
-- Любите? Кого? -- воскликнул Монте-Кристо, вскакивая с места и хватая Морреля за руки.
-- Я люблю страстно, безумно, я отдал бы всю свою кровь, чтобы осушить одну ее слезу. Вы слышите! Я люблю Валентину де Вильфор, а ее убивают! Я люблю ее, и я молю бога и вас научить меня, как ее спасти!
Монте-Кристо вскрикнул, и этот дикий крик был подобен рычанию раненого льва.
-- Несчастный! -- воскликнул он, ломая руки. -- Ты любишь Валентину! Ты любишь дочь этого проклятого рода!
Никогда в своей жизни Моррель не видел такого лица, такого страшного взора. Никогда еще ужас, чей лик не раз являлся ему и на полях сражения, и в смертоубийственные ночи Алжира, не опалял его глаз столь зловещими молниями.
Он отступил в страхе.
После этой страстной вспышки Монте-Кристо на миг закрыл глаза, словно ослепленный внутренним пламенем; он сделал нечеловеческое усилие, чтобы овладеть собой; и понемногу буря в его груди утихла, подобно тому как после грозы смиряются под лучами солнца разъяренные, вспененные волны.
Это напряженное молчание, эта борьба с самим собой длились не более двадцати секунд.
Граф поднял свое побледневшее лицо.
-- Вы видите, друг мой, -- сказал он почти не изменившимся голосом, -- как господь карает кичливых и равнодушных людей, безучастно взирающих на ужасные бедствия, которые он им являет. С бесстрастным любопытством наблюдал я, как разыгрывается на моих глазах эта мрачная трагедия; подобно падшему ангелу, я смеялся над злом, которое совершают люди под покровом тайны (а богатым и могущественным легко сохранить тайну), и вот теперь и меня ужалила эта змея, за извилистым путем которой я следил, ужалила в самое сердце!
Моррель глухо застонал.
-- Довольно жалоб, -- сказал граф, -- мужайтесь, соберитесь с силами, надейтесь, ибо я с вами, и я охраняю вас.
Моррель грустно покачал головой.
-- Я вам сказал -- надейтесь! -- воскликнул Монте-Кристо. -- Знайте, я никогда не лгу, никогда не ошибаюсь. Сейчас полдень, Максимилиан; благодарите небо, что вы пришли ко мне сегодня в полдень, а не вечером или завтра утром. Слушайте меня, Максимилиан, сейчас полдень, если Валентина еще жива, она не умрет.
-- Боже мой! -- воскликнул Моррель. -- И я оставил ее умирающей!
Монте-Кристо прикрыл глаза рукой.
Что происходило в этом мозгу, отягченном страшными тайнами? Что шепнули этому разуму, неумолимому и человечному, светлый ангел или ангел тьмы?
Только богу это ведомо!
Монте-Кристо снова поднял голову; на этот раз лицо его было безмятежно, как у младенца, пробудившегося от сна.
-- Максимилиан, -- сказал он, -- идите спокойно домой; я приказываю вам ничего не предпринимать, не делать никаких попыток и ничем не выдавать своей тревоги. Ждите вестей от меня; ступайте.
-- Ваше хладнокровие меня пугает, граф, -- сказал Моррель. -- Вы имеете власть над смертью? Человек ли вы? Или вы ангел? бог?
И молодой офицер, никогда не отступавший перед опасностью, отступил перед Монте-Кристо, объятый невыразимым ужасом.
Но Монте-Кристо взглянул на него с такой печальной и ласковой улыбкой, что слезы увлажнили глаза Максимилиана.
-- Многое в моей власти, друг мой, -- ответил граф. -- Идите, мне нужно побыть одному.
Моррель, покоренный той непостижимой силой, которой Монте-Кристо подчинял себе всех окружающих, даже не пытался ей противиться. Он пожал руку графа и вышел.
Но, дойдя до ворот, он остановился, чтобы подождать Батистена, который показался на углу улице Матиньон.
Тем временем Вильфор и д'Авриньи спешно прибыли в дом королевского прокурора. Они нашли Валентину все еще без чувств, и доктор осмотрел больную со всей тщательностью, которой требовали обстоятельства от врача, посвященного в страшную тайну.
Вильфор, не отрывая глаз от лица д'Авриньи, ждал его приговора. Нуартье, еще более бледный, чем Валентина, еще нетерпеливее жаждущий ответа, чем Вильфор, тоже ждал, и все силы его души и разума сосредоточились в его взгляде.
Наконец д'Авриньи медленно проговорил:
-- Она еще жива.
-- Еще! -- воскликнул Вильфор. -- Какое страшное слово, доктор!
-- Да, я повторяю: она еще жива, и это очень меня удивляет.
-- Но она спасена? -- спросил отец.
-- Да, раз она жива.
В эту минуту глаза д'Авриньи встретились с глазами Нуартье; в них светилась такая бесконечная радость, такая глубокая и всепроникающая мысль, что доктор был поражен.
Он снова опустил в кресло больную, чьи бескровные губы едва выделялись на бледном лице, и стоял неподвижно, глядя на Нуартье, который внимательно следил за каждым его движением.
-- Господин де Вильфор, -- сказал наконец доктор, -- позовите, пожалуйста, горничную мадемуазель Валентины.
Вильфор опустил голову дочери, которую поддерживал рукой, и сам пошел за горничной.
Как только Вильфор закрыл за собой дверь, д'Авриньи подошел к Нуартье.
-- Вы желаете мне что-то сказать? -- спросил он.
Старик выразительно закрыл глаза; как нам известно, в его распоряжении был только этот единственный утвердительный знак.
-- Мне одному?
-- Да, -- показал Нуартье.
-- Хорошо, я постараюсь остаться с вами наедине.
В эту минуту вернулся Вильфор в сопровождении горничной; следом за горничной шла г-жа де Вильфор.
-- Что случилось с бедной девочкой? -- воскликнула она. -- Она только что была у меня; правда, она жаловалась на недомогание, но я не думала, что это так серьезно.
И молодая женщина со слезами на глазах и с чисто материнской нежностью подошла к Валентине и взяла ее за руку.
Д'Авриньи наблюдал за Нуартье; старик широко раскрыл глаза, его щеки побледнели, а лоб покрылся испариной.
-- Вот оно что! -- невольно сказал себе д'Авриньи, следя за направлением взгляда Нуартье, другими глазами взглянув на г-жу де Вильфор, твердившую:
-- Бедной девочке надо лечь в постель. Давайте, Фанни, мы с вами ее уложим.
Д'Авриньи, которому это предложение давало возможность остаться наедине с Нуартье, одобрительно кивнул головой, но строго запретил давать больной что бы то ни было без его предписания.
Валентину унесли; она пришла в сознание, но не могла ни пошевельнуться, ни даже говорить, настолько она была разбита перенесенным припадком. Все же у нее хватило сил взглядом проститься с дедушкой, который смотрел ей вслед с таким отчаянием, словно у него вырывали душу из тела.
Д'Авриньи проводил больную, написал рецепты и велел Вильфору самому поехать в аптеку, лично присутствовать при изготовлении лекарств, привезти их и ждать его в комнате дочери.
Затем, снова повторив свое приказание ничего не давать Валентине, он спустился к Нуартье, тщательно закрыл за собою дверь и, убедившись в том, что никто их не подслушивает, сказал:
-- Вы что-нибудь знаете о болезни вашей внучки?
-- Да, -- показал старик.
-- Нам нельзя терять времени; я буду предлагать вам вопросы, а вы отвечайте.
Нуартье показал, что готов отвечать.
-- Вы предвидели болезнь Валентины?
-- Да.
Д'Авриньи на секунду задумался, затем подошел ближе к Нуартье.
-- Простите меня за то, что я сейчас скажу, но ничто не должно быть упущено в том страшном положении, в котором мы находимся. Вы видели, как умирал несчастный Барруа?
Нуартье поднял глаза к небу.
-- Вы знаете, от чего он умер? -- спросил д'Авриньи, кладя руку на плечо Нуартье.
-- Да, -- показал старик.
-- Вы думаете, что это была естественная смерть?
Подобие улыбки мелькнуло на безжизненных губах Нуартье.
-- Так вы подозревали, что Барруа был отравлен?
-- Да.
-- Вы думаете, что яд, от которого он погиб, предназначался ему?
-- Нет.
-- Думаете ли вы, что та же рука, которая по ошибке поразила Барруа, сегодня поразила Валентину?
-- Да.
-- Значит, она тоже погибнет? -- спросил д'Авриньи, не спуская с Нуартье пытливого взгляда.
Он ждал действия этих слов на старика.
-- Нет! -- показал старик с таким торжеством, что самый искусный отгадчик был бы сбит с толку.
-- Так у вас есть надежда? -- сказал удивленный д'Авриньи.
-- Да.
-- На что вы надеетесь?
Старик показал глазами, что не может ответить.
-- Ах, верно, -- прошептал д'Авриньи.
Потом снова обратился к Нуартье:
-- Вы надеетесь, что убийца отступится?
-- Нет.
-- Значит, вы надеетесь, что яд не окажет действия на Валентину?
-- Да.
-- Вы, конечно, знаете не хуже меня, что ее пытались отравить, -- продолжал д'Авриньи.
Взгляд старика показал, что у него на этот счет нет никаких сомнений.
-- Почему же вы надеетесь, что Валентина избежит опасности?
Нуартье упорно смотрел в одну точку; д'Авриньи проследил направление его взгляда и увидел, что он устремлен на склянку с лекарством, которое ему приносили каждое утро.
-- Ах, вот оно что! -- сказал д'Авриньи, осененный внезапной мыслью. -- Неужели вы...
Нуартье не дал ему кончить.
-- Да, -- показал он.
-- Предохранили ее от действия яда...
-- Да.
-- Приучая ее мало-помалу...
-- Да, да, да, -- показал Нуартье в восторге оттого, что его поняли.
-- Вы, должно быть, слышали, как я говорил, что в лекарства, которые я вам даю, входит бруцин?
-- Да.
-- И, приучая ее к этому яду, вы хотели нейтрализовать действие яда?
Глаза Нуартье сияли торжеством.
-- И вы достигли этого! -- воскликнул д'Авриньи. -- Не прими вы этой предосторожности, яд сегодня убил бы Валентину, убил мгновенно, безжалостно, до того силен был удар; но дело кончилось потрясением, и, во всяком случае, на этот раз Валентина не умрет.
Неземная радость светилась в глазах старика, возведенных к небу с выражением бесконечной благодарности.
В эту минуту вернулся Вильфор.
-- Вот лекарство, которое вы прописали, доктор, -- сказал он.
-- Его приготовили при вас?
-- Да, -- отвечал королевский прокурор.
-- Вы его не выпускали из рук?
-- Нет.
Д'Авриньи взял склянку, отлил несколько капель жидкости на ладонь и проглотил их.
-- Хорошо, -- сказал он, -- пойдемте к Валентине, я дам предписания, и вы сами проследите за тем, чтобы они никем не нарушались.
В то самое время, когда д'Авриньи в сопровождении Вильфора входил в комнату Валентины, итальянский священник, с размеренной походкой, со спокойной и уверенной речью, нанимал дом, примыкающий к особняку Вильфора.
Неизвестно, в чем заключалась сделка, в силу которой все жильцы этого дома выехали два часа спустя; но прошел слух, будто фундамент этого дома не особенно прочен и дому угрожает обвал, что не помешало новому жильцу около пяти часов того же дня переехать в него со всей своей скромной обстановкой.
Новый жилец взял его в аренду на три, шесть или девять лет и, как полагается, заплатил за полгода вперед; этот новый жилец, как мы уже сказали, был итальянский священник и звали его синьор Джакомо Бузони.
Немедленно были призваны рабочие, и в ту же ночь редкие прохожие, появлявшиеся в этом конце улицы, с изумлением наблюдали, как плотники и каменщики подводили фундамент под ветхое здание.