XVI. Кошмар
Неспокоен был сон принца Евгения в эту ночь, не то что в первую ночь по прибытии в Петербург когда он спал без всяких сновидений. Теперь северная столица, мрачно великолепный Михайловский замок и Павел Петрович заразили дурными снами принца. Кошмар душил его всю ночь.
Ему снилось, что он и Психея -- одно существо, и бродит по лабиринту коридоров, дворцов, лестниц, ледяных зал и сквозных колоннад Михайловского дворца, где живет чудовище, предназначенное ему в отцы. За колоннами прячутся Клингер, Дибич, Коцебу и фон Требра и следят за ним. Только это полулюди, полуволки и полулисицы. Он хочет спастись и от соглядатаев, и от грозящего ему чудовища, ищет, где спрятаться, и вбегает в огромную залу -- тронную залу с куполом, который поддерживают атланты. Но это не камень, не статуи, это живые гвардейцы-колоссы. В зале -- трон, на котором сидит Павел Петрович. А кругом стоят на коленях императрица, великие князья и княжны и родители принца. На руках и ногах у них тяжелые кандалы. С воплем, рыдая, бросается принц к своим родителям, обнимает и целует их и требует, чтобы сейчас же их освободили, сейчас же сняли с них оковы.
С трона поднимается император. Синий, как мертвец, он ужасен.
-- C'est excellent! -- говорит он сиповатым голосом. -- Как он обучен!
-- Ваше величество, умоляю вас, заклинаю всеми святыми, снимите оковы с моих родителей и отпустите меня с ними домой, в Оппельн! -- плачет принц.
-- Невозможно, милостивый государь! -- отвечает император, кривясь ртом и шеей. -- Невозможно! И с чего вы взяли, что это ваши родители? Ваши отец и мать, милостивый государь, мои ботфорты! Вот ваши родители! Знаете, как в казацкой песне поется? Наши сестры -- пики, сабли востры! Поцелуйте мои ботфорты!
Император снимает и остается в одних подвертках. Он ставит ботфорты на трон и начинает приплясывать, потирая руки и приговаривая:
-- Браво! браво! браво!
Но вдруг колоссы-гвардейцы, поддерживающие купол, приподнимают плечи. Купол трескается, рушится, падает. Адский гром... и принц просыпается с мучительно бьющимся сердцем.
В раздвинутые занавески кровати он видит, что это друг его истопник Прохоров, принес дрова, свалил их перед печкой и теперь сидит на корточках и зажигает лучинки.
-- Прохор! Прохор! -- зовет истопника принц.
-- Так точно, ваше высочество! -- отвечает истопник, оборачиваясь.
-- Прохор, идите близко! -- просит принц.
-- Сию минуту, ваше высочество, только растопки подложу.
-- Оставляйте топки. Вы гремел. Я пугалься, -- со слезами на глазах говорит принц.
-- Виноват, ваше высочество. Не извольте беспокоиться. Настыло очень, так я пораньше затопил. Такое здание, ваше высочество, совсем холодное здание.
-- Идите близко, -- повторил принц.
Прохоров подходит к кровати.
-- Садитесь, -- просит принц. -- Говорите мне о ваш матушка и батюшка.
Прохоров садится на краешек кровати и начинает рассказывать о своей деревне, родителях, любимой сестре, о курочке, необыкновенно ноской, коте, который умеет глину есть, о том, как в овине хорошо картошки печь и с салом есть. Принц слушает и успокаивается мало-помалу.
-- Я видел страшный сон, Прохор! -- говорит он со вздохом.
-- Страшен сон, да милостив Бог, ваше высочество! -- отвечает истопник. -- Вот печь растопится, обогреется кроватка ваша, и опять заснете. Я около вас посижу, песенку вам попою.
-- Сидите, Прохор, сидите! -- говорит принц.
И, в самом деле, истопник начинает тихонько петь длинную песню о худом киселе, -- не то поет, не то приговаривает. Дрова в печи разгораются, шипят, разрываются с треском, рассыпая искры, пламя воет, и теплые лучи согревают остывшую комнату и кровать принца. Он свертывается клубочком. Ему хорошо, тепло. И под пение доброго мужика тринадцатилетний одинокий мальчик, генерал-майор и шеф драгунского полка, кавалер Мальтийского ордена, почти штатгальтер, великий князь и вице-король, принц Евгений Вюртембергский сладко засыпает и видит в утреннем легком сне кота, который умеет есть глину, хохлатую курочку и худой кисель в большом горшке, покрытом грубой самодельной крестьянской холстиной.