XX. Цесаревич Константин
Выслушав известие о кончине императора, Аргамаков поспешил незаметно проскользнуть на половину цесаревича Константина. В прихожей дремал его фельдъегерь и на торопливый вопрос Аргамакова, был ли полчаса тому назад у цесаревича граф Кутайсов, отвечал, что не был.
-- Цесаревич спит, -- сказал фельдъегерь.
-- Разбудите его немедленно, потому что государь внезапно тяжко заболел, -- сказал Аргамаков.
Едва он сказал это и фельдъегерь вгляделся в его бледное лицо, как сам стал дрожать и сейчас же бросился в спальню великого князя Константина и разбудил его.
Покои цесаревича были тесны и малы, и Аргамаков слышал его удивительно похожий на отцовский хриплый и недовольный голос:
-- Что там еще? Тревога? И поспать не дадут! Адъютант императора?! Ну, пусть войдет сюда.
Аргамаков позван был в спальню фельдъегерем. Цесаревич сидел на кровати с опухшим от сна лицом.
-- Что случилось?
-- Ваше высочество, несчастье, сказал Аргамаков. -- С государем худо, очень худо!
-- Ну?!..
-- Государь сейчас скончался.
-- Что ты говоришь! Батюшка скончался! Да видел ли ты его тело? -- спрашивал цесаревич.
-- Я не был при кончине государя, -- отвечал Аргамаков, -- не мог видеть и тела его, так как граф Пален и Бенигсен приставили караулы к обеим дверям.
-- Караулы?! -- переспросил цесаревич.
-- Так точно, караулы.
-- Пален и Бенигсен, говоришь ты? Так это переворот!
-- Да, ваше величество, это переворот.
-- Несчастный отец! -- сказал горестно цесаревич. -- Ты знаешь, что я много от него терпел. Я больше его страшился, нежели любил. Однако, если бы все знать, не пожалел жизни своей защитить его.
-- Я употребил все старания, чтобы спасти государя, но не успел в том, -- сказал Аргамаков. -- Также послал я к вам графа Кутайсова предупредить.
-- У меня никого, брат, не было. И я ничего точно не знал. В этой каше, что они заварили там, я -- сторона.
-- Подлец Кутайсов предпочел сам спастись, как, крыса с тонущего корабля, -- сказал Аргамаков. -- Но должно вашему высочеству принять меры.
-- Какие же меры? Пусть они там сами и расхлебывают, что заварили, а меня оставят в покое.
-- Ничего нельзя знать наперед. Заговорщики опьянены и вином, и успехом предприятия. Ходят теперь царями и говорят, что возведут на трон того, кого захотят. Предполагали поступить с родителем вашим, как поступили недавно с английским королем, а ранее с датским: там при оказавшейся в них болезни отставили мирно от трона для лечения на покое и назначили регентство. Так и наши хотели. А вышло другое. Кто же поручится, что и дальше не будет такой суматохи!..
-- Что же ты советуешь, братец? -- угрюмо спросил цесаревич. -- Брату гвардия присягала при восшествии на трон родителя. Я же только по званию цесаревич. Значит, меня не тронут.
-- Ничего знать наверное нельзя. Иные мыслят возвести императрицу, матушку вашу. А кричали и о республике.
-- Друг мой, -- горячо сказал Константин, -- после того, что случилось, пусть мой брат царствует, если хочет, или матушка, или кто хочет. Но если бы сей окровавленный Трон предложили мне, то я наверное отрекся бы от него!
-- А все же меры примите, -- настаивал Аргамаков.
-- Что же ты советуешь? -- опять спросил цесаревич.
-- Напишите записку и пошлите с вашим фельдъегерем Саблукову, чтобы вел конногвардейцев к замку, -- сказал Аргамаков. -- Я знаю, что Преображенский батальон в сомнении. Поручик Марин еле унял роптание.
-- Гвардия меня терпеть не может, братец, -- сказал Константин. -- И я такой записки без крайности не пошлю. А пока вот что напишу... Подай перо и бумаги.
Аргамаков взял со стола и подал. В сильном волнении цесаревич беспорядочно, набросал следующие строки:
"Как можно скорее соберите полк, верхом и в полном вооружении, но без пожитков; ждите моих дальнейших распоряжений. Цесаревич Константин".
-- Позови моего фельдъегеря! -- приказал великий князь.
Аргамаков позвал. Цесаревич сказал ему:
-- Вот, братец, возьми ты сию записку и спрячь за обшлаг. А вот Аргамаков тебя выведет из замка какими сам ведает путями. И беги ты к Саблукову, передай ему записку, а на словах прибавь, что его высочество велели, мол, сказать вам, что дворец окружен войсками, и что вы должны приказать хорошенько зарядить ружья и пистолеты. Ступайте!
Оставшись один, двадцатилетний юноша-цесаревич погрузился, сидя на кровати, в угрюмые размышления, не считая нужным идти в спальню супруги и будить ее. С великой княгиней Анной он был в сварливых и неприятных отношениях, в особенности после того, как во время ее мигрени, желая досадить ей, позвал в соседнюю комнату двух барабанщиков и приказал им бить тревогу. Теряясь в печальных мыслях, цесаревич вдруг услышал шаги и громкие голоса.
-- Они идут, -- подумал в страхе юноша и, прикрывшись одеялом, притворился спящим.
Платон Зубов с пьяным, наглым лицом шумно вошел в комнату великого князя и, грубо дернув одеяло, сказал дерзким тоном:
-- Вставайте и ступайте к императору Александру. Он ожидает вас.
Цесаревич открыл глаза, делая вид, что только лишь проснулся и ничего не понимает.
Платон, зазнавшийся и пьяный, сильно дернул цесаревича за руку, чтобы заставить его встать.
Цесаревич молча надел брюки, сюртук и сапоги, и пристегнув польскую саблю, которую получил в подарок в Ковне от князя Любомирского, посмотрел вопросительно на Зубова.
Цареубийца оскалился, и без всяких объяснений взял великого князя за рукав и повел в покои Александра Павловича. Там в прихожей цесаревич увидел толпу шумных, возбужденных офицеров, пьяных от вина и успеха. Уваров, пьяный, как и прочие, сидел на мраморном столе и болтал ногами.
Константин вошел в гостиную брата.
Александр лежал ничком на диване, обливаясь слезами и оглашая комнату громкими вздохами, Елизавета, как мраморная статуя античной богини, стояла возле него бледная, безмолвная и держала его руку в своих. В стороне сидел с мрачным лицом генерал Талызин.
-- Милый брат! -- обращая заплаканное лицо к вошедшему цесаревичу, сказал Александр. -- Какое ужасное испытание посылает нам Промысел!
И опять укрыл лицо в диванной подушке.
Елизавета оставила его руку и, подойдя к Константину, преклонила молча, с невыразимым красноречием скорби чело свое к груди потрясенного юноши.
Вдруг двери широко распахнулись. Тяжелым, торжественным шагом, высоко подняв голову, вошел граф Пален и с ним Бенигсен.
Подойдя к лежавшему Александру, военный губернатор коснулся его плеча и сказал:
-- C'est assez faire l'enfant; allez régner! [Довольно строить из себя ребенка, начинайте царствовать!]
-- Чего от меня хотят? -- вскричал Александр, задрожав всем телом от прикосновения Палена, и, приподнявшись, сел на диван. -- Оставьте меня с моим горем! Делайте, что хотите! -- продолжал он.
-- Venez vous montrer aux gardes! [Подите покажитесь гвардии!] -- строго настаивал Пален.
-- Что я им скажу?! Что я могу им сказать!.. -- повторял Александр.
-- Ну, вы им только скажите, что батюшка скончался от апоплексического удара, а при вас все будет, как при бабушке, -- объяснил граф Пален, кривя рот едва заметной улыбкой. -- И они закричат "ура"!
-- Я не могу! Я не в состоянии! Мой отец! Мой бедный отец! -- восклицал Александр.
-- Я убедительнейше прошу вас в таком случае поручить команду всеми войсками дворца генералу Бенигсену, -- сказал граф Пален. -- Мне же поручите известить о всем происшедшем вдовствующую императрицу, матушку вашу.
-- Делайте, что хотите! Делайте, что хотите! -- вновь бросаясь на диван ничком и заливаясь слезами, отвечал Александр.
Два немца молча переглянулись и тем же торжественным тяжелым шагом важно и церемониально вышли из комнаты.