XXIII.
Отецъ Амаро кончилъ обѣдать и курилъ, глядя въ потолокъ, чтобы не видѣть изможденнаго лица прислужника, сидѣвшаго передъ нимъ неподвижно уже полчаса и ставившаго по вопросу черезъ каждыя десять минутъ.
-- Вы не подписаны больше на Націю, падре?
-- Нѣтъ, сеньоръ, я читаю теперь Популярную Газету.
Прислужникъ замолчалъ и скоро началъ напряженно готовить губы къ новому вопросу.
-- А что, ничего неизвѣстно про негодяя, написавшаго пасквиль въ газетѣ?
-- Нѣтъ, сеньоръ, онъ уѣхалъ въ Бразилію.
Прислуга вошла въ это время со словами: "къ падре пришли и желаютъ поговорить съ нимъ". Это была ея манера докладывать священнику о приходѣ Діонизіи.
Діонизія не заглядывала уже нѣсколько недѣль, и Амаро съ любопытствомъ вышелъ изъ столовой, заперъ за собою дверь и вызвалъ ее на площадку лѣстницы.
-- Я къ вамъ съ новостью, падре. Жоанъ Эдуардо вернулся.
-- Вотъ тебѣ и на!-- воскликнулъ священникъ.-- А я только что говорилъ о немъ. Подумайте, какое совпаденіе!
-- Ахъ, какъ я удивилась при видѣ его! И знаете, онъ поступилъ гувернеромъ къ дѣтямъ помѣщика въ Пояишѣ. Только я не знаю, живетъ ли онъ тамъ или проводить у нихъ весь день съ утра до вечера... Платье на немъ новое, видъ самый франтоватый... Я прибѣжала сказать вамъ, потому что онъ легко можетъ натолкнуться на Амелію тамъ въ Рикосѣ. Это, вѣдь, на пути въ имѣніе въ Пояишѣ. Какъ по-вашему?
-- Грязное животное!-- проворчалъ Амаро со злобою.-- Является, когда уже больше не нуженъ. Что же, онъ и не былъ бъ Бразиліи?
-- Повидимому, нѣтъ. Я видѣла, какъ онъ выходилъ сегодня изъ лавки Фернандиша такимъ франтомъ и молодцомъ. Все-таки лучше бы предупредить барышню, падре, чтобы она меньше подходила къ окну.
Амаро далъ ей двѣ серебряныхъ монеты и, избавившись отъ прислужника, черезъ четыре часа былъ уже на пути въ Рикосу.
Сердце его сильно билось, когда онъ увидалъ большой, заново выкрашенный домъ съ широкою боковою террасою. Наконецъ-то могъ онъ увидѣть свою Амелію! И онъ уже предвкушалъ удовольствіе заключить ее въ свои объятія и услышать ея радостные возгласы.
Войдя въ домъ, онъ хлопнулъ въ ладоши. Одна изъ дверей открылась, и Амелія выглянула оттуда непричесанная и въ нижней юбкѣ; она вскрикнула, захлопнула дверь, и священникъ услышалъ, какъ она убѣжала внутрь дома. Онъ остался стоять посреди комнаты съ зонтикомъ подъ мышкой, чувствуя себя нѣсколько обиженнымъ, и уже собирался вторично ударить въ ладоши, какъ въ комнату явилась Гертруда.
-- Ахъ, это вы, падре! Войдите, пожалуйста. Наконецъ-то! Барыня, барыня, это отецъ Амаро!-- закричала она, обрадовавшись нежданному гостю въ одиночествѣ Рикосы, и повела его въ комнату доны Жозефы. Старуха лежала на диванѣ, закутанная въ шаль и съ покрытыми пледомъ ногами.
-- Ну, какъ поживаете, дона Жозефа? Какъ ваше здоровье?
Она не смогла ничего отвѣтить, закашлявшись отъ возбужденія.
-- Какъ видите, падре,-- прошептала она очень слабымъ голосомъ.-- Плохо мое здорвье; старость пришла. А вы какъ поживаете? Куда это вы пропали?
Амаро объяснилъ свое долгое отсутствіе дѣлами службы. Ему стало ясно, теперь, при видѣ этого желтаго, впалаго лица подъ противною, черною наколкою, какъ печально жилось тутъ бѣдной Амеліи. Онъ спросилъ, гдѣ она, добавивъ, что видѣлъ ее издали, но она убѣжала.
-- Она не одѣта,-- отвѣтила старуха.-- У насъ сегодня уборка.
Амаро поинтересовался узнать, какъ онѣ проводятъ время въ одиночествѣ.
-- Я лежу здѣсь одна. Амелія живетъ совсѣмъ особо.
Каждое слово, повидимому, утомляло ее и усиливало хрипоту
-- Такъ перемѣна не принесла вамъ, значитъ, никакой пользы?
Она отрицательно покачала головою. Но дверь открылась, и Амелія вошла бъ своемъ старомъ, красномъ капотѣ, съ наскоро причесанными волосами.
-- Извините, падре, сегодня у насъ уборка.
Онъ пожалъ ей руку съ серьезнымъ видомъ, и оба замолчала. Амелія не поднимала глазъ съ полу, крутя дрожащею рукою кончикъ шали, наброшенной на плечи. Амаро нашелъ въ ней нѣкоторую перемѣну: лицо ея опухло слегка, у угловъ рта появились морщины. Надо было сказать что-нибудь, и онъ спросилъ, какъ она поживаетъ.
-- Ничего, спасибо. Здѣсь немного скучно. Аббатъ Феррао правильно говоритъ, что это великое дѣло чувствовать себя дома въ своей семьѣ.
-- Никто не пріѣзжалъ сюда для развлеченія,-- перебила старуха рѣзкимъ голосомъ, въ которомъ не осталось и слѣда прежняго утомленія.
Амелія поблѣднѣла и опустила голову.
Амаро понималъ, что подобное отношеніе мучительно для Амеліи, и сказалъ очень строгимъ тономъ:
-- Это вѣрно, вы пріѣхали сюда не для развлеченія, но также и не для того, чтобы изводить другъ друга. Нельзя отравлять жизнь окружающимъ своимъ сквернымъ настроеніемъ. Это самый тяжелый грѣхъ въ глазахъ Господа Бога. Подобные люди недостойны милосердія Божія.
Старуха захныкала.
-- Охъ, какое испытаніе послалъ мнѣ Господь на старости лѣтъ!
Священникъ сталъ объяснять, что дона Жозефа переносятъ болѣзнь не какъ истинная христіанка. Ничто такъ не гнѣвить Бога, какъ возмущеніе противъ посылаемыхъ Имъ испытаній... Это значитъ возставать противъ Его справедливыхъ требованій.
-- Вы правы, падре,-- пробормотала старуха сконфуженно.-- Я сама не знаю иной разъ, что говорю. Это все отъ болѣзни.
-- Хорошо, сеньора, надо смириться и постараться видѣть все въ розовомъ свѣтѣ. Господу Богу больше всего угодно такое чувство. Я понимаю, что тяжело жить здѣсь взаперти...
-- То же самое говоритъ и аббатъ Феррао,-- вставила Амелія.-- Крестная мамаша не можетъ привыкнуть къ здѣшней обстаровкѣ.
Имя аббата Феррао побудило Амаро спросить, часто ли онъ навѣщаетъ ихъ.
-- О, почти ежедневно, спасибо ему,-- отвѣтила Амелія.
-- Это святой человѣкъ,-- добавила Гертруда.
-- Конечно, конечно,-- пробормоталъ Амаро, непріятно пораженный такимъ восторженнымъ отношеніемъ къ аббату.-- Онъ -- очень добродѣтельный человѣкъ.
-- Охъ, это вѣрно, но...-- и старуха замялась, не рѣшаясь высказать свои сомнѣнія.-- Вотъ, падре, если бы, вы могли навѣщать меня и помочь мнѣ нести тяжелый крестъ...
-- Я буду непремѣнно заходить, сеньора. Вамъ полезно развлекаться иногда и поболтать... Кстати, я получилъ сегодня письмо отъ сеньора каноника.
Онъ вынулъ письмо изъ кармана и прочиталъ нѣсколько мѣстъ изъ него. Отецъ-наставникъ выкупался уже пятнадцать разъ, публики было очень много, погода стояла превосходная, по вечерамъ всѣ знакомые ходили вмѣстѣ гулять и смотрѣть, какъ рыбаки тянутъ сѣти. Сеньора Жоаннера здорова, но постоянно говоритъ о дочери.
-- Бѣдная мама,-- захныкала Амелія.
Но стало быстро темнѣть; Гертруда пошла за лампою. Амаро всталъ.
-- Я долженъ проститься теперь, сеньора. Будьте увѣрены, я зайду непремѣнно на-дняхъ-же. И не падайте духомъ... Берегите себя, и Богъ не оставить васъ своею милостью.
-- Охъ, падре, не забывайте насъ, пожалуйста,
Амелія протянула ему руку, прощаясь тутъ-же въ комнатѣ, но Амаро сказалъ шутливо:
-- Если вамъ не трудно, покажите мнѣ, пожалуйста, дорогу. Я боюсь заблудиться въ этомъ огромномъ домѣ.
Они вышли вдвоемъ, и какъ только за ними закрылась дверь залы. Амаро остановился.
-- Она изводитъ тебя, голубушка, неправда-ли?-- спросилъ онъ.
-- Я не заслуживаю ничего лучшаго,-- отвѣтила она, опуская глаза,
-- Безстыжая! Подожди, я отпою ей это. Ненаглядная моя, если бы ты знала, какъ я истосковался по тебѣ!
Онъ потянулся, чтобы обнять ее, но Амелія испуганно попятилась назадъ.
-- Это что такое?-- спросилъ Амаро съ изумленіемъ.
-- Какъ что?
-- Что это за манера? Ты не хочешь поцѣловать меня, Амелія? Ты съ ума сошла?
Она подняла руки въ тревожной мольбѣ и заговорила дрожащимъ голосомъ:
-- Нѣтъ, падре, оставьте меня. Это кончено. Довольно того, что мы такъ нагрѣшили. Это большое несчастье. Теперь я желаю только душевнаго спокойствія.
-- Ты глупа. Кто внушилъ тебѣ эту ерунду?
И онъ снова направился къ ней съ распростертыми объятіями.
-- Не трогайте меня, ради Христа,-- закричала она, быстро отступая къ двери.
Онъ пристально поглядѣлъ на нее въ нѣмомъ гнѣвѣ.
-- Хорошо, какъ угодно,-- сказалъ онъ рѣзко.-- Во всякомъ случаѣ я долженъ предупредить васъ о томъ, что Жоанъ Эдуардо вернулся и проѣзжаетъ ежедневно мимо дома, а поэтому вамъ лучше не показываться у окна.
-- Что мнѣ за дѣло до Жоана Эдуардо и до всего, что произошло?
-- Конечно,-- возразилъ онъ съ ѣдкимъ сарказмомъ:-- теперь аббатъ Феррао сталъ великимъ человѣкомъ.
-- Я обязана ему очень многимъ, это вѣрно...
Гертруда вошла въ это время съ зажженною лампою, и Амаро удалился, не попрощавшись съ Амеліей и заскрежетавъ зубами отъ бѣшенства.
Однако, длинный путь до города пѣшкомъ успокоилъ его. Амелія просто была одинока въ огромномъ домѣ, терпѣла колкости отъ старухи, подпала вліянію моралиста Феррао и стала склонна къ цѣломудрію. Глупости! Если онъ начнетъ бывать въ Рикосѣ, то вернетъ себѣ прежній авторитетъ и власть черезъ недѣлю... Стоило только приняться за нее, и все устроится.
Онъ провелъ безпокойную ночь, мучась желаніемъ Амеліи больше, чѣмъ когда-либо. На слѣдующій день онъ отправился въ Рикосу, взявъ съ собою букетъ розъ.
Старуха очень обрадовалась его приходу. Если бы не разстояніе, она попросила бы его навѣщать ее ежедневно... Послѣ его прихода наканунѣ она даже молилась съ большимъ благоговѣніемъ.
Амаро разсѣянно улыбался, не спуская глазъ съ двери.
-- А гдѣ-же Амелія?-- спросилъ онъ, наконецъ.
-- Ея нѣтъ дома. Она уходитъ теперь каждый день къ аббату,-- отвѣтила старуха раздраженно.
-- Ахъ, вотъ какъ!-- сказалъ Амаро съ искусственною улыбкою.-- Что-же! Аббатъ очень почтенный человѣкъ.
-- Охъ, нѣтъ, охъ, нѣтъ!-- воскликнула дона Жозефа.-- Онъ не понимаетъ меня. У него очень странный образъ мыслей. Онъ не можетъ внушить добродѣтели.
-- Онъ -- человѣкъ науки,--сказалъ Амаро.
Старуха приподнялась на локтѣ, понизила голосъ, и ея худое, безобразное лицо зажглось ненавистью.
-- Говоря между нами, Амелія поступила очень скверно, я я никогда не прощу ей этого. Она исповѣдалась у аббата. Это крайне неделикатно, разъ она исповѣдуется всегда у васъ и видѣла съ вашей стороны только хорошее. Она -- неблагодарная, измѣнница!
Амаро поблѣднѣлъ.
-- Такъ она ходитъ каждый день къ аббату?
-- Почти каждый день. Она уходитъ сейчасъ послѣ чаю и возвращается всегда въ это время. Охъ, какъ мнѣ непріятно это!
Амаро сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ въ сильномъ возбужденіи и протянулъ старухѣ руку.
-- Мнѣ пора итти, сеньора. Я зашелъ только на минутку. До скораго свиданья.
И, не слушая старухи, просившей его остаться къ обѣду, онъ спустился по лѣстницѣ, какъ стрѣла, и пошелъ быстро не направленію къ дому аббата, неся съ собою букетъ розъ.
Амелія стояла около дома кузнеца и собирала полевые цвѣти у края дороги.
-- Что ты тутъ дѣлаешь?-- закричалъ онъ, подходя къ ней.
Она обернулась, вскрикнувъ отъ неожиданности.
-- Что ты тутъ дѣлаешь?-- повторилъ онъ.
Услышавъ сердитый голосъ и обращеніе на ты, Амелія быстро приложила палецъ къ губамъ. Аббатъ былъ рядомъ, у кузнеца въ домѣ.
-- Послушай,-- сказалъ Амаро съ горящими глазами, хватая ее за руку: -- Ты исповѣдалась аббату?
-- Зачѣмъ вамъ это знать? Да, исповѣдалась... Это не позоръ.
-- И ты призналась во всемъ, во всемъ рѣшительно?-- спросилъ онъ, стиснувъ зубы отъ бѣшенства.
Она смутилась и тоже перешла на ты.
-- Ты-же самъ говорилъ мнѣ много разъ, что нѣтъ тяжелѣе грѣха, какъ скрывать что-нибудь отъ исповѣдника!
-- Негодная!-- заревѣлъ Амаро, пожирая ее глазами. Несмотря на гнѣвъ, туманившій его разсудокъ, онъ находилъ ее похорошѣвшею; тѣло ея округлилось, губы порозовѣли на деревенскомъ воздухѣ и вызывали въ немъ желаніе укусить ихъ.
-- Послушай,-- сказалъ онъ, въ порывѣ животнаго желанія.-- Дѣло сдѣлано. Мнѣ безразлично теперь. Исповѣдуйся самому діаволу, если желаешь. Но ко мнѣ ты должна оставаться такою, какъ была.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- возразила она энергично и сдѣлала нѣсколько шаговъ по направленію къ дому кузнеца.
-- Подожди, поплатишься ты за это, проклятая,-- процѣдилъ священникъ сквозь зубы, повернувшись и уходя по дорогѣ въ глубокомъ отчаяніи.
Онъ почти бѣжалъ до города въ порывѣ негодованія, обдумывая планы мести, и пришелъ домой измученный, съ букетомъ розъ въ рукахъ. Дома, въ одиночествѣ, ему стало ясно, что онъ безсиленъ. Что дѣлать? Разсказать въ городѣ, что Амелія беременна? Это значило выдать себя самого. Распустить слухъ о томъ, что она въ связи съ аббатомъ Феррао? Но семидесятилѣтній старикъ былъ такъ безобразенъ и славился такою безупречною жизнью, что никто не повѣрилъ-бы этой нелѣпости... А потерять Амелію, отказаться отъ надежды сжимать въ объятіяхъ ея бѣлоснѣжное тѣло, это было выше его силъ. Нѣтъ, надо было упорно преслѣдовать ее и возбудить въ ней то желаніе, которое мучило его теперь больше, чѣмъ когда-либо.
Онъ провелъ всю ночь за письменнымъ столомъ и написалъ Амеліи нелѣпое письмо въ шесть страницъ, полное страстной мольбы, восклицательныхъ знаковъ и угрозъ самоубійства.
Діонизія отнесла это письмо на слѣдующее утро. Отвѣтъ пришелъ только вечеромъ Черезъ мальчика, служившаго въ Рикосѣ. Съ какою жадностью разорвалъ Амаро конвертъ! Но на бумагѣ были написаны только слова: "прошу васъ оставить меня въ покоѣ съ моими грѣхами".
Но Амаро не успокоился и отправился на другой же день навѣстить дону Жозефу. Амелія сидѣла у нея въ комнатѣ, когда онъ вошелъ; она очень поблѣднѣла, но не подняла глазъ надъ шитьемъ все время, пока онъ былъ въ комнатѣ.
Амаро написалъ ей второе письмо; она не отвѣтила на него. Онъ поклялся, что не вернется больше въ Рикосу, но, проведя безсонную ночь и измучившись видѣніемъ обнаженнаго тѣла Амеліи, отправился къ ней на слѣдующій же день, покраснѣвъ при встрѣчѣ съ рабочимъ, чинившимъ дорогу и видѣвшимъ его теперь каждый день.
Шелъ мелкій дождикъ. На порогѣ дома Амаро встрѣтился съ аббатомъ Феррао, открывавшимъ зонтикъ.
-- Вотъ такъ встрѣча, сеньоръ аббатъ!-- сказалъ онъ.
Аббатъ отвѣтилъ безо всякой задней мысли.
-- Это, кажется, не должно бы удивлять васъ, падре. Вы бываете здѣсь ежедневно.
Амаро вспылилъ.
-- А вамъ что за дѣло, бываю я здѣсь или нѣтъ? Развѣ это вашъ домъ?
Его несправедливая грубость оскорбила аббата.
-- Положимъ, для всѣхъ было бы лучше, если бы вы не приходили.
-- А почему, сеньоръ аббатъ, почему?-- закричалъ Амаро, совсѣмъ забывшись.
Добрый старикъ сообразилъ только теперь, что совершилъ самый тяжелый грѣхъ для католическаго священника. Онъ узналъ про любовь Амаро на исповѣди и нарушилъ тайну ея, высказавъ священнику неодобреніе по поводу его упорства въ грѣхѣ. Поэтому онъ низко поклонился и сказалъ со смиреніемъ:
-- Вы нравы, сеньоръ. Прошу васъ извинить меня за необдуманныя слова. Всего хорошаго, падре.
-- Всего хорошаго, сеньоръ аббатъ.
Амаро не вошелъ въ домъ, а вернулся въ городъ подъ дождемъ и написалъ Амеліи длиннѣйшее письмо, изложивъ въ немъ всю сцену съ аббатомъ и ругая его на чемъ свѣтъ стоитъ. Но на это письмо тоже не послѣдовало отвѣта.
Онъ рѣшилъ тогда, что такое упорство не можетъ быть вызвано однимъ раскаяніемъ и страхомъ передъ муками ада.-- Тутъ пахнетъ мужчиною,-- рѣшилъ онъ и сталъ бродить по ночамъ вокругъ дома, въ Рикосѣ. Но ему ни разу не встрѣтилось ничего подозрительнаго; все было тихо въ домѣ. Однажды только, бродя вдоль ограды фруктоваго сада, онъ услышалъ на дорогѣ изъ Пояишъ мужской голосъ, напѣвавшій сантиментальный вальсъ. Въ темнотѣ мелькнулъ блестящій кончикъ сигары, и Амаро поспѣшилъ спрятаться въ сараѣ на краю дороги.
По голосу и походкѣ ему нетрудно было узнать Жоана Эдуардо; но, несмотря на это, онъ вынесъ твердое убѣжденіе, что, если даже къ Амеліи ходилъ ночью мужчина, то это не былъ Жоанъ Эдуардо. Однако, боязнь быть застигнутымъ на мѣстѣ побудила его отказаться отъ ночныхъ прогулокъ въ Рикосу.
Встрѣтившійся ему ночью человѣкъ былъ, дѣйствительно, Жоанъ Эдуардо. Онъ останавливался всегда на минутку, проходя мимо дома въ Рикосѣ, и печально глядѣлъ на стѣны, гдѣ жила Амелія; несмотря на всѣ разочарованія, дѣвушка оставалась для него по-прежнему самымъ драгоцѣннымъ существомъ на свѣтѣ. Эта страстная любовь служила для него какъ бы объясненіемъ всѣхъ его невзгодъ и огорченій и возбуждала въ немъ жалость къ самому себѣ. Онъ приписывалъ все -- потертое пальто, голоданіе, нужду -- своей роковой любви къ Амеліи и преслѣдованію сильнаго класса общества. И когда, наконецъ, онъ получилъ случайно деньги на проѣздъ въ Бразилію, то идеализировалъ свое простое и вполнѣ обыденное приключеніе, твердя себѣ, что его гонитъ изъ родины тиранія священниковъ и властей за любовь къ женщинѣ.
Кто бы сказалъ въ то время, что черезъ нѣсколько недѣль онъ снова будетъ на разстояніи полумили отъ этихъ священниковъ и властей, глядя нѣжными глазами на окна Амеліи! Такъ вышло благодаря помѣщику въ Пояишѣ. Онъ встрѣтился съ Жоаномъ Эдуардо совершенно случайно въ Лиссабонѣ, въ конторѣ, гдѣ тотъ работалъ передъ отъѣздомъ въ Бразилію. Помѣщикъ зналъ исторію съ газетной статьей и скандалъ, къ которому она повела, и питалъ глубокую симпатію къ молодому человѣку.
Помѣщикъ такъ ненавидѣлъ духовенство, что не могъ прочитать въ газетѣ извѣстія о какомъ-нибудь преступленіи безъ того, чтобы не увидѣть въ немъ "рясы". Въ округѣ говорили, что эта ненависть вызвана въ немъ глупою набожностью первой жены. Когда онъ увидалъ Жоана Эдуардо въ Лиссабонѣ и узналъ о его предполагаемомъ отъѣздѣ въ Бразилію, ему сейчасъ же пришла въ голову мысль пригласить молодого человѣка къ себѣ въ имѣніе, поручить ему воспитаніе двухъ сыновей и бросить тѣмъ вызовъ всему духовенству въ округѣ. Онъ считалъ, кстати, Жоана Эдуардо безбожникомъ, и это отвѣчало его намѣренію воспитать дѣтей "отчаянными атеистами". Жоанъ Эдуардо принялъ предложеніе со слезами на глазахъ: онъ пріобрѣталъ сразу прекрасное положеніе, семью, чудное жалованье, и даже честь его возстановлялась благодаря этой перемѣнѣ.
-- О, сеньоръ, я никогда не забуду того, что вы дѣлаете для меня.
-- Это я для своего собственнаго удовольствія. Надо проучить негодяевъ. Завтра мы выѣзжаемъ.
На слѣдующій-же день по пріѣздѣ въ Пояишъ, Жоанъ Эдуардо узналъ о томъ, что Амелія и дона Жозефа живутъ въ Рикосѣ. Ему принесъ эту новость аббатъ Феррао, единственный священникъ, котораго помѣщикъ принималъ у себя въ домѣ, и то, не какъ духовное лицо, а какъ порядочнаго человѣка.
-- Я уважаю васъ, какъ хорошаго человѣка, сеньоръ Феррао, но ненавижу, какъ священника,-- говорилъ онъ обыкновенно. Славный Феррао улыбался, зная, что подъ грубою наружностью упрямаго безбожника скрывается святое сердце.
-- По существу это ангелъ,-- говорилъ аббатъ Жоану Эдуардо.-- Онъ способенъ даже снять съ себя рубашку и отдать ее священнику, если узнаетъ, что тотъ нуждается. Вы попали въ хорошую семью, Жоанъ Эдуардо... Не обращайте вниманія на его причуды.
Аббатъ Феррао искренно полюбилъ молодого человѣка; узнавъ отъ Амеліи объ исторіи съ газетною статьею, онъ пожелалъ познакомиться съ нимъ поближе и, послѣ продолжительныхъ разговоровъ на совмѣстныхъ прогулкахъ, увидѣлъ въ "истребителѣ поповъ", какъ выражался помѣщикъ, только работящаго славнаго малаго съ сантиментальною вѣрою, мечтающаго о домашнемъ очагѣ. Тогда у аббата явилась мысль: женить его на Амеліи. Нѣжное и мягкое сердце, очевидно, побудило бы Жоана Эдуардо простить дѣвушкѣ ея грѣхъ; а бѣдная Амелія нашла бы въ немъ, послѣ всѣхъ перенесенныхъ страданій, тихую пристань. Аббатъ не сказалъ о своемъ планѣ ни одному изъ нихъ; теперь, когда Амелія носила подъ сердцемъ ребенка отъ другого, надо было молчать временно. Но онъ съ любовью подготовлялъ почву для своего плана, особенно съ Амеліей, передавая ей разговоры съ Жіоаномъ Эдуардо, его разумные взгляды или принципы воспитанія по отношенію къ сыновьямъ помѣщика.
-- Это прекрасный молодой человѣкъ и превосходный семьянинъ. Такому, какъ онъ, каждая женщина можетъ довѣрить свое счастье и жизнь. Если-бы у меня была дочь, я съ радостью отдалъ-бы ее ему.
Амелія ничего не отвѣчала и краснѣла. Она не могла даже противопоставить этимъ похваламъ прежняго возраженія насчетъ статьи въ газетѣ, потому что аббатъ Феррао уничтожилъ его нѣсколькими краткими словами:
-- Я читалъ эту статью, сеньора. Она направлена не противъ духовенства, а противъ фарисеевъ.
И, желая смягчить это строгое сужденіе, онъ добавилъ:
-- Конечно, это былъ очень нехорошій поступокъ. Но онъ раскаялся и поплатился за него слезами и голоданіемъ.
Эти слова глубоко тронули Амелію.
Около этого времени докторъ Гувеа тоже сталъ бывать въ Рикосѣ, потому что здоровье доны Жозефы ухудшилось съ наступленіемъ холодныхъ осеннихъ дней. Амелія запиралась сперва у себя въ комнатѣ, передъ пріѣздомъ доктора, дрожа при мысли, что этотъ строгій старикъ увидитъ ея состояніе. Но ей пришлось однажды поневолѣ явиться въ комнату старухи, чтобы выслушать отъ доктора указанія относительно ухода за больною. Когда она провожала его въ прихожую, старикъ остановился, поглядѣлъ на нее, поглаживая длинную сѣдую бороду, и сказалъ, улыбаясь:
-- Правъ я былъ, говоря матери, чтобы выдала тебя замужъ.
На глазахъ Амеліи показались слезы.
-- Полно, полно, голубушка,-- сказалъ онъ отеческимъ толомъ, беря ее за подбородокъ.-- Я даже очень радъ, какъ натуралистъ, что ты оказалась полезною для общаго порядка вещей. Поговоримъ лучше о томъ, что теперь важнѣе для тебя.
Онъ далъ ей нѣсколько совѣтовъ относительно гигіены ея теперешняго положенія и направился внизъ. Но Амелія удержала его,-- говоря испуганнымъ тономъ горячей мольбы:
-- Вы, вѣдь, не разскажете обо мнѣ никому, сеньоръ?
Докторъ Гувеа остановился.
-- Ну, не глупа ли ты? Впрочемъ, все равно, я прощаю тебѣ. Нѣтъ, я никому ничего не скажу, милая. Но скажи, пожалуйста, какой чортъ дернулъ тебя отказать Жоану Эдуардо? Онъ могъ дать тебѣ счастье, какъ и этотъ человѣкъ, съ тою только разницею, что не пришлось бы скрывать ничего. Впрочемъ, для меня это лишь второстепенная подробность. Главное, пошли за мною, когда настанетъ время. Не полагайся чрезмѣрно на своихъ святыхъ. Я понимаю въ такихъ дѣлахъ больше, чѣмъ всѣ они. Ты здорова и дашь родинѣ славнаго гражданина.
Эти слова, произнесенныя тономъ любящаго, снисходительнаго дѣда -- особенно обѣщаніе здоровья и увѣренность въ своихъ познаніяхъ -- придали Амеліи бодрость и усилили чувство надежды и спокойствія, которыя пробудились въ ея душѣ со времени исповѣди у аббата Феррао.
Славный аббатъ не былъ представителемъ жестокаго и строгаго Бога, какъ другіе священники; въ его манерахъ и отношеніи было что-то женственное и материнское, ласкавшее душу. Вмѣсто того, чтобы развертывать передъ глазами Амеліи картины адскихъ мукъ, онъ указалъ ей на милосердное небо съ широко раскрытыми дверьми. Притомъ умный старикъ не требовалъ невозможнаго. Онъ понималъ, что Амелія не можетъ сразу вырвать изъ сердца грѣховную любовь, пустившую въ немъ глубокіе корни, и помогалъ ей самъ очищать душу, съ заботливостью сестры милосердія. Онъ указалъ ей, словно режиссеръ въ театрѣ, какъ она должна держаться при первой встрѣчѣ съ Амаро, и объяснилъ ей съ ловкостью богослова, что въ любви священника не было ничего, кромѣ животнаго чувства. Когда посыпались письма отъ Амаро, онъ сталъ разбирать въ нихъ фразу за фразою и ясно растолковалъ Амеліи все заключавшееся въ нихъ лицемѣріе, эгоизмъ и грубое желаніе...
Благодаря аббату, любовь Амеліи къ священнику таяла понемногу. Но старикъ не пробовалъ отвращать ее отъ законной любви, очищенной святымъ таинствомъ, прекрасно понимая ея страстный темпераментъ; направить ее къ мистицизму значило извратить временно естественный инстинктъ, не обезпечивая ей постояннаго мира и спокойствія. Аббатъ и не пытался отрывать дѣвушку отъ дѣйствительности, отнюдь не мечтая сдѣлать изъ нея монахиню, а только старался направить заложенный въ ея душѣ запасъ любви на радость супругу и на полезную гармонію семейнаго очага.
Велика была его радость, когда ему показалось, что любовь къ Амаро стала угасать въ душѣ Амеліи. Она говорила теперь о прошломъ совершенно спокойно, не краснѣя, какъ прежде, отъ одного имени Амаро. И мысль о немъ не вызывала въ ней прежняго возбужденія. Если она и вспоминала еще иногда о немъ, то только потому, что не могла забыть о домѣ звонаря; ее влекло къ наслажденію, а не къ человѣку.
Благодаря своей хорошей натурѣ, она чувствовала искреннюю благодарность къ аббату и недаромъ сказала Амаро, что "обязана многимъ" старику. То-же чувство возбудилъ въ ней теперь докторъ Гувеа, навѣщавшій дону Жозефу послѣднее время черезъ день. Это были ея добрые друзья -- одинъ обѣщалъ ей здоровье, другой -- милосердіе Божіе.
Покровительство этихъ двухъ стариковъ позволило ей наслаждаться полнымъ душевнымъ покоемъ во второй половинѣ октября. Погода стояла очень ясная и теплая. Амелія охотно сидѣла по вечерамъ на террасѣ, любуясь ясными осенними нолями. Докторъ Гувеа встрѣчался иногда съ аббатомъ Феррао, и, навѣстивъ старуху, оба шли на террасу и начинали нескончаемые разговоры о Религіи и Нравственности.
Дона Жозефа стала безпокоиться тѣмъ временемъ, не понимая, почему отецъ Амаро пересталъ бывать въ Рикосѣ, и послала къ нему въ Лерію арендатора, прося удостоить ее посѣщенія. Арендаторъ вернулся съ удивительною вѣстью: отецъ Амаро уѣхалъ въ Hiеру и долженъ былъ вернуться не ранѣе двухъ недѣль. Старуха захныкала отъ огорченія, а Амелія не сомкнула глазъ всю ночь, думая о томъ, какъ отецъ Амаро развлекается на морскихъ купаньяхъ, не вспоминая о ней и ухаживая за дамами на берегу.
Съ первой недѣли ноября начались дожди. Ракоса производила теперь еще болѣе подавляющее впечатлѣніе подъ сѣрымъ, пасмурнымъ небомъ. Аббатъ Феррао не появлялся, лежа въ постели съ ревматизмомъ. Докторъ Гувеа пріѣзжалъ только на полчаса. Единственное развлеченіе, оставшееся Амеліи, состояло теперь въ томъ, чтобы сидѣть у окна и глядѣть на дорогу; три раза проѣзжалъ мимо дома Жоанъ Эдуардо, но, при видѣ ея, онъ опускалъ глаза или закрывался зонтикомъ.
Діонизія приходила теперь довольно часто. Она должна была помогать при родахъ, несмотря на то, что докторъ Гувеа рекомендовалъ другую акушерку съ тридцатилѣтнимъ опытомъ. Но Амелія не желала "открывать тайну еще одному человѣку"; кромѣ того, Діонизія приносила ей вѣсти отъ Амаро, зная ихъ черезъ его кухарку. Священникъ чувствовалъ себя въ Віерѣ такъ хорошо, что не собирался домой до декабря. Эта "подлость" глубоко возмущала Амелію; она не сомнѣвалась въ томъ, что ему хочется быть подальше, когда настанетъ опасный моментъ. Приданое для ребенка тоже не было начато, и наканунѣ родовъ у нея не было ни тряпки, чтобы завернуть младенца, ни денегъ на покупку необходимаго. Діонизія предложила ей кое-какія дѣтскія вещи, оставленныя у нею одною матерью въ закладѣ, но Амелія отказалась принять для своего ребенка чужія вещи. Писать же Амаро ей мѣшало чувство гордости.
И вотъ, въ одинъ прекрасный день, отецъ Амаро неожиданно появился въ Рикосѣ!
Онъ выглядѣлъ великолѣпно въ новой рясѣ и лакированныхъ ботинкахъ, загорѣвъ на солнцѣ и вольномъ воздухѣ. Его подробные разсказы о Віерѣ, о знакомыхъ, о рыбной ловлѣ, внесли въ печальную атмосферу дома свѣжую струю веселой жизни на морскихъ купаньяхъ. У доны Жозефы появились на глазахъ слезы отъ удовольствія видѣть и слышать милаго падре.
-- А что вы тутъ подѣлываете?-- опросилъ онъ.
Старуха стала горько жаловаться на одиночество. Охъ, она губила свою душу въ этомъ мрачномъ домѣ!
-- А мнѣ было такъ хорошо въ Віерѣ, что я думаю опятъ поѣхать туда,-- сказалъ отецъ Амаро, покачивая ногою.
Амелія не сдержала своего негодованія.
-- Какъ! Опять поѣдете!
-- Да,-- отвѣтилъ онъ.-- если, сеньоръ настоятель дастъ мнѣ отпускъ на мѣсяцъ, я воспользуюсь имъ для поѣздки въ Віеру. Мнѣ дѣлаютъ постель на диванѣ у отца-наставника... Я купаюсь въ морѣ... Лерія наскучила мнѣ... Я больше не могу оставаться тамъ.
Старуха была въ отчаяніи. Неужели онъ уѣдетъ? Онѣ умрутъ здѣсь отъ тоски.
Амаро засмѣялся съ ироніей.
-- Вѣдь, вы обѣ можете обойтись безъ моего общества. У васъ есть здѣсь хорошіе друзья.
-- Не знаю,-- возразила старуха язвительно:-- можетъ быть, друг і е могутъ обойтись безъ васъ, падре, но я нѣтъ... моя душа погибаетъ здѣсь... Отъ здѣшнихъ друзей нѣтъ никакого толку.
Но Амелія перебила старуху, чтобы позлить ее:
-- Притомъ еще аббатъ Феррао боленъ ревматизмомъ послѣднее время. Безъ него чувствуешь себя здѣсь, словно въ тюрьмѣ.
Допа Жозефа злобно усмѣхнулась. Отецъ Амаро всталъ, чтобы уходить, и высказалъ сожалѣніе по поводу болѣзни аббата.
-- Бѣдный! Это святой человѣкъ. Я навѣщу его въ свободную минуту. Такъ, завтра я буду у васъ, дона Жозефа, и мы сдѣлаемъ все возможное, чтобы успокоить вашу душу. Не безпокойтесь, пожалуйста, дона Амелія, я знаю теперь дорогу.
Но Амелія все-таки пошла проводить его... Они молча прошли залу. Амаро натягивалъ черныя лайковыя перчатки. На площадкѣ лѣстницы онъ церемонно снялъ шляпу и поклонился.
-- До свиданья, сеньора.
Амелія стояла, словно окаменѣлая, глядя, какъ онъ невозмутимо опускается по лѣстницѣ, точно совершенно равнодушный человѣкъ.
На слѣдующій день священникъ вернулся пораньше и долго просидѣлъ наединѣ съ доною Жозефою.
Амелія въ нетерпѣніи ходила взадъ и впередъ по залу съ торящими отъ возбужденія глазами. священникъ вышелъ, наконецъ, отъ доны Жозефа, снова натягивая перчатки съ невозмутимымъ видомъ.
-- Вы уже уходите?-- спросила она дрожащимъ голосомъ.
-- Да, ухожу, сеньора. Я поболталъ немного съ доною Жозефою.
Онъ снялъ шляпу и низко поклонился.
-- До-свиданья, сеньора.
-- Подлецъ!-- прошептала Амелія, блѣдная.
Онъ поглядѣлъ на нее, какъ бы изумляясь, и повторилъ:
-- До-свиданья, сеньора.
Затѣмъ онъ медленно спустился, какъ наканунѣ, по широкой, каменной лѣстницѣ. Первою мыслью Амеліи было донести на него главному викарію. Потомъ она просидѣла всю ночь за столомъ и написала Амаро письмо, полное упрековъ и жалобъ. Но Амаро передалъ въ отвѣтъ только на словахъ черезъ посланнаго мальчика, что можетъ быть "зайдетъ ненадолго въ пятницу".
Амелія снова провела всю ночь въ слезахъ, а отецъ Амаро потиралъ тѣмъ временемъ руки отъ удовольствія, у себя дома.
Онъ не самъ придумалъ эту "тактику"; она была случайно внушена ему въ Віерѣ, куда онъ поѣхалъ отвести душу съ отцомъ-наставникомъ. Однажды, въ гостяхъ, онъ услыхалъ, какъ пріѣзжій адвокатъ разсуждалъ о любви:
-- Я, господа, держусь мнѣнія Ламартина. Женщина подобно тѣни. Если вы бѣжите за нею, она убѣгаетъ отъ васъ; если вы убѣгаете отъ нея, она бѣжитъ за вами.
Но священникъ не слушалъ. Эта блестящая идея произвела на него сильное впечатлѣніе. По возвращеніи въ Лерію надо было поступить съ Амеліей, какъ съ тѣнью, и бѣгать отъ нея. И, дѣйствительно, результатъ былъ налицо -- три страницы страстныхъ изліяній со слѣдами слезъ на бумагѣ.
Въ пятницу онъ явился въ Рикосу. Амелія ждала его на террасѣ съ утра, глядя въ бинокль на дорогу изъ города. Когда онъ подошелъ къ дому, она выбѣжала открыть ему калитку фруктоваго сада.
-- Что это вы здѣсь?-- спросилъ священникъ, поднимаясь за нею на террасу.
-- Я одна дома...
-- Какъ одна?
-- Крестная спитъ, а Гертруда ушла въ городъ... Я сижу здѣсь все утро на солнцѣ.
Амаро молча прошелъ въ домъ и остановился у открытой двери, изъ-за которой виднѣлась огромная кровать съ балдахиномъ и около нея монастырскія, обитыя кожей кресла.
-- Это ваша комната, кажется?
-- Да.
Онъ вошелъ развязно, не снимая шляпы.
Амелія закрыла дверь и направилась къ нему съ пылающими глазами.
-- Почему ты не отвѣтилъ на мое письмо?
Амаро засмѣялся.
-- Это мило! А почему ты не отвѣтила на мое? Кто началъ? Ты. Вѣдь, ты сказала, что не желаешь больше грѣшить. Отлично, я тоже не желаю. Все кончено между нами.
-- Я не о томъ говорю,-- воскликнула она, блѣдная отъ негодованія.-- Надо подумать о ребенкѣ, о кормилицѣ, о дѣтскомъ приданомъ. Ты бросаешь меня здѣсь безъ помощи.
Амаро принялъ серьезный видъ.
-- Извини, пожалуйста,-- возразилъ онъ обиженно:-- я -- порядочный человѣкъ. Все это будетъ устроено прежде, чѣмъ я вернусь въ Віеру.
-- Ты не вернешься въ Віеру.
-- Ого! кто мнѣ помѣшаетъ?
-- Я! Я не желаю, чтобы ты уѣзжалъ.
Она крѣпко схватила его за плечи, притягивая къ себѣ, и отдалась ему тутъ же, какъ въ прежнія времена, не обративъ даже вниманія на открытую дверь.
Черезъ два дня въ Рикосу явился аббатъ Феррао, оправившійся отъ болѣзни. Онъ разсказалъ подробно о вниманіи къ нему помѣщика и особенно Жоана Эдуардо, который проводилъ у его постели все свободное время, читая вслухъ, помогая ему поворачиваться и просиживая у него до часу ночи. О, какой чудный молодой человѣкъ!
И, схвативъ вдругъ Амелію за руки, онъ воскликнулъ:
-- Разрѣшите мнѣ разсказать ему все... Я устрою такъ, чтобы онъ простилъ и забылъ... Свадьба состоится, и всѣ будутъ частливы.
Амелія покраснѣла, не злая, что отвѣтить.
-- Такъ сразу... Право, не знаю... Надо подумать.
-- Хорошо, подумайте. И да осѣнитъ васъ Господь!-- сказалъ старикъ горячо.
Въ эту самую ночь Амаро долженъ былъ войти въ домъ черезъ калитку фруктоваго сада, отъ которой Амелія дала ему ключъ. Къ несчастью, они забыли о собакахъ арендатора, и, какъ только Амаро переступилъ порогъ калитки, ночная тишина огласилась такимъ отчаяннымъ лаемъ, что священникъ убѣжалъ, стуча зубами отъ страха.