Часть первая.
I.
Бѣдный Амброджіо былъ какъ на иголкахъ. Ужь цѣлый часъ этотъ проклятый синьоръ Чилекка гулялъ по комнатамъ, съ зубочисткой во рту, корча рожу, чтобъ удержать стеклышко въ своемъ лукавомъ глазу, и не обращая никакого вниманія на графа Козимо.
И какъ будто нарочно онъ это дѣлалъ; всякій разъ, проходя гостинную, гдѣ хозяинъ дома сидѣлъ у стола, облокотясь и зажавъ голову руками, -- вмѣсто того, чтобъ ступать на цыпочкахъ, двигаться какъ тѣнь, стушевываться (Амброджіо училъ этому собственнымъ примѣромъ), синьоръ Чилекка стучалъ каблуками, созерцалъ себя передъ зеркаломъ и громогласно (не перечесть въ который разъ) спрашивалъ у Амброджіо:
-- Точно французское?
И постукивалъ ногтемъ по стеклу.
Амброджіо кивалъ головою и взглядывалъ на дверь, надѣясь, что онъ, наконецъ, рѣшится пойти за нимъ въ другую комнату.
-- Не попорчено,-- продолжалъ синьоръ Чилекка, осмотрѣвъ зеркало со всѣхъ сторонъ и крѣпко постучавъ въ разныхъ мѣстахъ.-- Вы его держали на хорошемъ свѣту, хорошо сохранили... Надо отдать справедливость. Но рама прелестная. Нынче въ модѣ: просто... А это настоящій саксонскій фарфоръ?
Амброджіо рѣшился отойти отъ притолки и приблизиться къ своему собесѣднику, намѣреваясь напомнить ему объ уваженіи къ несчастію грознымъ взглядомъ, а то и кулакомъ въ бокъ. Но грознаго взгляда синьоръ Чилекка не замѣтилъ, а кулака не получилъ.
-- Точно саксонскій?
-- Такъ точно; вотъ клеймо,-- отвѣчалъ Амброджіо, оглядываясь на неподвижнаго графа Козимо.
-- Скрещенныя шпаги... Ну, да что-жь? И во Франціи, и вездѣ поддѣлываютъ, и въ полцѣны... и со шпагами. Умный фабрикантъ за такими пустяками не остановится.
Не получивъ отвѣта, синьоръ Чилекка умолкъ, поставилъ на мѣсто дорогую вазу, выронилъ свой монокль и послѣ многихъ стараній вставилъ его опять въ правый глазъ, прищурился обоими, вглядывался и, наконецъ, сказалъ громко, будто пришла внезапно шаловливая идея:
-- Поторгуемся, синьоръ Козимо!
-- Да, да,-- поспѣшилъ отвѣчать Амброджіо, издали готовя кулакъ, все не достигавшій своей цѣли -- боковъ собесѣдника. Я затѣмъ и здѣсь; давайте торговаться, оставьте только графа въ покоѣ.
-- Бѣдненькій!-- сказалъ синьоръ Чилекка, едва понизивъ голосъ, чѣмъ желалъ ясно показать, что, когда слѣдуетъ, умѣетъ творить дѣла милосердія.-- Бѣдненькій! Должно быть, горе большое. Не испыталъ самъ, но воображаю, воображаю. Синьоръ Амброджіо... Такъ вы сказали, что вамъ поручено? Такъ давайте торговаться. Люди на свѣтѣ родятся...
Синьоръ Чилекка не договорилъ: его монокль выскочилъ и ему пришлось съ нимъ справляться.
-- Люди на свѣтъ родятся для торга,-- досказалъ Амбродаіо.
Возясь съ моноклемъ, синьоръ Чилекка сдѣлалъ жестъ не то отрицанія, не то согласія.
-- Двадцать восемъ тысячъ лиръ,-- проговорилъ онъ.
Амброджіо съ достоинствомъ укротилъ молнію своего взгляда, зажмурился, но слегка поднялъ голову.
-- Тридцать. А если сказано: "тридцать тысячъ лиръ" -- должно быть тридцать. А нѣтъ, такъ нѣтъ ничего.
Открывъ глаза, Амброджіо очень удивился: собесѣдникъ наклонился и осматривалъ ножки стола, не обращая ни на что больше вниманія.
Послышался легкій шорохъ. Графъ Козимо отнялъ руки отъ лица и улыбнулся; растворилась дверь, закрытая портьерой, и появилась молодая особа, бѣленькая, нѣжная, какъ будуарная игрушка. Она улыбалась, ея глазки сіяли; ея движенія напоминали балованнаго ребенка, хотя сквозь ея развязность проглядывало безпокойство.
Графъ Козимо всталъ. Не глядя на него, молодая женщина заговорила слегка дрожащимъ голосомъ:
-- Маменька... Ахъ, синьоръ Амброджіо, здравствуйте!
Она съ любопытствомъ посмотрѣла на синьора Чилекка, почти спрятавшагося подъ столъ, который онъ осматривалъ.
-- Что же маменька?...
-- Да! Маменька проситъ, чтобъ ты прислалъ ей пятьдесятъ лиръ. Она купила алый бархатный беретъ; онъ, въ самомъ дѣлѣ, идетъ къ ея сѣдымъ волосамъ.
Глядя по сторонамъ, молодая особа не замѣтила блѣдности мужа. Онъ вынулъ изъ бумажника банковый билетъ и, улыбаясь, подалъ его милой просительницѣ.
-- Знаешь,-- сказала она, взявъ билетъ,-- это не покупка, а милостыня... Какъ ваше здоровье сегодня, синьоръ Амброджіо?
-- Хорошо, какъ всегда, графиня Беатриче; а ваше?
-- О, прекрасно, благодарю васъ, -- отвѣчала она и опять обратилась къ мужу.-- Что-жь сказать маменькѣ?
-- Поцѣлуй ее за меня.
Беатриче не уходила. Бозимо смотрѣлъ, не понимая.
-- Какъ же я передамъ ей поцѣлуй, котораго сама не получила?-- спросила она лукаво.
Мужъ оглянулся на синьора Чилекка; тотъ, занятый своимъ, казалось, ничего не видѣлъ. Козимо взялъ обѣими руками бѣлокурую головку жены и тихонько поцѣловалъ ее въ лобъ.
Дверь затворилась, хорошенькая женщина исчезла, и Козимо опять упалъ въ кресла, закрывая лицо руками.
Амброджіо громко вздохнулъ. Настало молчаніе.
-- Къ этой японской вазѣ не достаетъ пары, -- заговорилъ Чилекка.
Амброджіо вперилъ въ него огненный взоръ, но синьоръ Чніекка повторилъ:
-- Къ этой японской вазѣ не достаетъ пары.
-- Въ концѣ-концовъ, -- сказалъ Амброджіо,-- сладится что-нибудь или не сладится?
-- Я пришелъ затѣмъ, чтобы сладить,-- возразилъ со вздохомъ Чилекка,-- но сейчасъ заплатить моими чистыми деньгами и цѣлый мѣсяцъ, а, можетъ быть, и больше, не получать моихъ вещей -- условіе для меня тяжелое.
Если бы не присутствіе синьора графа, добрѣйшій Амброджіо взбѣсился бы за эти мои. Онъ удовлетворился возраженіемъ, во имя справедливости и грамматики:
-- Пока вы не заплатили -- вещи не ваши, а когда заплатите деньги, будутъ не ваши... Я вамъ не говорилъ ждать мѣсяцъ или два. Ждите сколько будетъ нужно. И хоть бы пришлось ждать десятокъ лѣтъ: за такую цѣну покупка, все-таки, выгодная.
Монокль синьоръ Чилекка не остался равнодушенъ къ такой угрозѣ; онъ упалъ, разъ, упалъ другой и вообще не держался на мѣстѣ, но быстрая, заботливая рука его укрѣпила.
-- Десять лѣтъ!-- вскричалъ синьоръ Чилекка въ забавномъ ужасѣ.-- Что за злая шутка, синьоръ Амброджіо! Десять лѣтъ! Такъ она здоровѣе меня, эта барыня?
Амброджіо понялъ, что прегрѣшилъ отъ избытка усердія; стараясь какъ-нибудь поправитъ свою оплошность, онъ схватить Чилекка за руку, увлекъ къ окну и зашепталъ:
-- Вамъ не придется ждать... Двое сутокъ назадъ быль еще ударъ...
-- Ударъ... то-есть припадокъ?
-- Да... легкій ударъ... Докторъ говоритъ, что чѣмъ меньше ожидаемъ...
Амброджіо даже въ потъ бросило.
-- Ну, да, припадки...-- говорилъ, не убѣждаясь, Чилекка,-- да, бываютъ, часто бываютъ. Я знавалъ такихъ, которые при этомъ упрямятся, живущи!
У Амброджіо, видимо, было убѣдительное возраженіе, но высказать его было больно.
-- Повторяю вамъ синьора Вероника можетъ кончить вдругъ, неожиданно. Я ничего больше не могу сказать. Подумайте, разсчитывайте сами....
Чилекка былъ непреклоненъ.
-- Понялъ я, но можетъ выдти и иначе... Столько бывало больныхъ, которые надували!... Что намъ спѣшить дѣлами зря? Вотъ, поговорю съ ея докторомъ и, можетъ быть, рѣшусь рискнуть моими деньгами... Двадцать восемь тысячъ лиръ -- это, вѣдь, состояніе! Войдите въ мою шкуру, синьоръ Амброджіо. Справедливость прежде всего!
Его бѣдный противникъ вдругъ нашелъ въ себѣ силу и выговорилъ сразу:
-- Извольте, синьоръ, я вхожу въ вашу шкуру, извольте. Я за тридцать тысячъ лиръ (монокль падаетъ) получаю множество драгоцѣнныхъ вещей, стоющихъ мало сказать вдвое. Я знаю, что деньги долженъ уплатить сейчасъ, а вещи получу только послѣ несчастья, котораго можно ждать съ минуты на минуту. Я раздумываю, колеблюсь, потому что, натурально, тридцать тысячъ (монокль снова падаетъ) -- это состояніе! Но покуда я такъ оттягиваю, эта особа умираетъ; графу нѣтъ больше надобности заключать разорительной сдѣлки и... если я пожелаю имѣть драгоцѣнности, которыя такъ мнѣ нравятся, то, пожалуй, могу пріобрѣсти ихъ за шестьдесятъ тысячъ и даже подороже!
Синьоръ Чилекка былъ, когда нужно, мыслитель; онъ понялъ глубину этихъ соображеній и сомнѣнія его разсѣялись.
-- Нельзя не уступить вамъ,-- отвѣтилъ онъ, улыбаясь,-- вы меня прижали. Такъ и рѣшимъ: двадцать восемь тысячъ, по контракту, съ этой минуты (какъ разъ, ровно 11 часовъ!) до одинадцати утра, втораго будущаго марта, и вещи принадлежатъ мнѣ... Вы свидѣтель, синьоръ Амброджіо.
Амброджіо качалъ головою.
-- И не откажите мнѣ въ правѣ видѣть больную; это непремѣнное условіе.
-- Невозможно!
-- Не говорите этого, милѣйшій синьоръ Амброджіо. Почему невозможно? Что-жь мнѣ, дѣйствовать слѣпо? Прежде всего, справедливость! Полагаюсь на васъ и на графа, что синьора Вероника больна; вы такъ говорите. Но кто любитъ, тотъ и слишкомъ труситъ; вы можете ошибиться...
Амброджіо задумался. Покупщикъ былъ, пожалуй, въ своемъ правѣ... Какъ быть?... Ахъ, идея!...
Онъ подхватилъ подъ руку синьора Чилекка, отвелъ его подальше и пошепталъ ему на ухо.
Возимо поднялъ голову и оглянулся съ безпокойствомъ. Чилекка и Амброджіо шли къ двери, въ которую ушла молодая женщина. Козимо всталъ, подошелъ въ Амброджіо и положилъ ему руку на плечо.
-- Синьоръ... графъ...-- заговорилъ тотъ, понимая безмолвный вопросъ молодаго господина.-- Онъ хочетъ видѣть ее... Ничего, не бѣда: мы скажемъ, что докторъ... Графиня его не знаетъ.
-- Беатриче сейчасъ его видѣла,-- безпокойно возразилъ Козимо, и на его блѣдномъ лицѣ мелькнула горькая улыбка.-- Беатриче ничего не пойметъ!-- прибавилъ онъ про себя.
Амброджіо слегка постучался въ дверь.
-- Войдите,-- отвѣчалъ голосокъ оттуда.
Портьера тихо распахнулась. Они трое вошли въ огромную спальню.
-- Предупреждаю и прошу,-- сказалъ Амброджіо на ухо Чилекка, который не зналъ, какой ужимкой удержать прочнѣе свой монокль,-- пощупайте ей пульсъ и больше ничего, ни слова!