КОММЕНТАРИИ
В настоящем издании впервые собраны литературно-публицистические очерки А. А. Фета, написанные им непосредственно во время его путешествия за границу (июнь 1856 -- январь 1857) и на протяжении десятилетия его "фермерской" деятельности (1861--1871). Эти очерки публиковались лишь в периодических изданиях и фактически не были завершены: публикация очерков "Из-за границы" была прекращена по инициативе редакции журнала "Современник"; "деревенские" очерки, имевшие первоначальное авторское заглавие "Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство" (произвольно замененное редакцией журнала "Русский вестник" на "Заметки о вольнонаемном труде"), тоже были "урезаны" M. H. Катковым: две последние серии этих очерков (вероятно, не завершающие всего цикла) Фет был вынужден публиковать во второстепенных журналах. В последнее время краткая подборка (20 из 51 очерка, приведенные в сокращении) была опубликована в "Новом мире" (1992. No 5. С. 113-160; подготовка текста, послесловие и примечания Г. Аслановой). Полностью цикл был перепечатан в изд.: Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. В. А. Кошелева и С. В. Смирнова. М.: Новое литературное обозрение, 2001. Текст писем "Из-за границы" воспроизводился только в небольших фрагментах в сб.: А. А. Фет: поэт и мыслитель: К 175-летию со дня рождения А. А. Фета. М.: Наследие, 1999. С. 235-269 (подготовка текста и примечания Г. Д. Аслановой). Полная публикация писем "Из-за границы" предпринимается в настоящем томе впервые.
Все тексты воспроизводятся в настоящем издании в соответствии с нормами современной орфографии и пунктуации и с сохранением некоторых особенностей, характерных для индивидуального стиля автора.
Комментарии к очеркам "Из-за границы" подготовлены И. С. Абрамовской и Н. П. Генераловой при участии Б. П. Дерябиной и В. А. Лукиной. Комментарии к очеркам "Из деревни" составлены В. А. Кошелевым при участии С. В. Смирнова (комментарии к очеркам "Из деревни <1863>") и И. А. Кузьминой. Подбор иллюстраций В. А. Лукиной.
Условные сокращения
Белинский -- Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.; Л., 1953--1959.
Блок. Летопись -- Блок Г. П. Летопись жизни А. А. Фета / Публ. Б. Я. Бухштаба // А. А. Фет: Проблемы изучения жизни и творчества. Сб. науч. тр. / Под ред. Г. Е. Голло. Курск, 1994. С. 273--333.
Даль -- Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1--4. 2-е изд. СПб.; М., 1880--1882 (репринт 1978 г.).
MB -- Фет А. Мои воспоминания. 1848--1889: В 2 ч. М., 1890.
Некрасов. Переписка -- Переписка Н. А. Некрасова: В 2 т. / Сост. и коммент. В. А. Викторовича, Г. В. Краснова, H. M. Фортунатова. М., 1987.
ОЗ -- журнал "Отечественные записки".
Орл. губ. вед. -- газета "Орловские губернские ведомости".
ОР РГБ -- Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).
PB -- журнал "Русский вестник".
РГ -- Фет А. Ранние годы моей жизни. М., 1893.
РО ИРЛИ -- Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Санкт-Петербург).
Совр. -- журнал "Современник".
Толстой. Переписка -- Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями: В 2 т. Изд. 2-е, доп. М., 1978.
Тургенев. Письма; Тургенев. Соч.-- Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Соч.: В 15 т.; Письма: В 13 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961--1968; Тургенев (2) -- Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 12 т.; Письма: В 18 т. (изд. продолжается). М.; Л., 1982--2003.
Тургеневский сб.-- Тургеневский сборник: Материалы к Полн. собр. соч. и писем И. С. Тургенева. Вып. 1--5. Л., 1964, 1966, 1967, 1968, 1969.
ИЗ ДЕРЕВНИ
Автографы неизвестны. Печатается по тексту первых публикаций. Судя по указанию в письме И. П. Борисова к И. С. Тургеневу от 25 дек. 1861, первоначальное авторское заглавие первого цикла очерков было "Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство" (Тургеневский сб. Вып. 3. С. 354). Хотя это заглавие было при публикации в PB изменено, вероятно, в соответствии с требованиями редактора журнала, впоследствии Фет к нему не вернулся и предпочел для следующих очерков более "нейтральное" обозначение: "Из деревни". Оно и взято нами в качестве заглавия всего цикла.
В. А. Кошелев
"Лирическое хозяйство" А. А. Фета
Иван Петрович Борисов, ближайший приятель и родственник Фета, женатый на его сестре Надежде, был в 1860-х годах помещиком Орловской губернии и постоянно проживал в родовом фетовском имении Новоселки Мценского уезда. Через Фета он был знаком и дружен с И. С. Тургеневым, чья усадьба Спасское-Лутовиново находилась неподалеку. Сам Фет летом 1860 года неожиданно для друзей приобрел хутор Степановку (на юге Мценского уезда) -- 200 десятин черноземной земли и маленький недостроенный дом. Борисов, тесно общавшийся с Фетом и переписывавшийся с Тургеневым, сообщал последнему все новости, касавшиеся до литературных и житейских дел своего родственника. В Рождество 1861 года он написал Тургеневу большое письмо, в котором, в частности, заметил: "Не могу, хотел было воздержаться, но нельзя Вам заранее не поведать о восхитительной статье Фета "Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство". Ничего не выдумано, все истинная правда. Но все это передано неподражаемо, фетовски. Боюсь, однако, что злодеи, пожалуй, скажут, что автор не бросается уже с 14 этажа, но летит еще выше, выше. Я был в восторге, слушая его. Вы же из его писем уже знаете, в каком оно духе. Скоро весь плач Иеремии прольется на страницы "Р<усского> в<естника>". Катков уже взял" { Тургеневский сб. Вып. 3. С. 354.}.
Это письмо Тургенев, находившийся в Париже, получил только в конце февраля -- и отвечал на сообщения о Фете: "Вы совершенно верно определили его характер -- недаром в нем частица немецкой крови -- он деятелен и последователен в своих предприятиях, при всей поэтической безалаберщине -- и я уверен, что, конец концов,-- его лирическое хозяйство принесет ему больше пользы, чем множество других, прозаических и практических" {Письмо И. С. Тургенева к И. П. Борисову от 21 февр. (3 марта) 1862 // Тургенев. Письма. Т. 4. С. 344.}. Несмотря на сомнения в полезности "хозяйственных" наблюдений Фета, заметки его, кажется, Тургенева заинтересовали: в письме к Фету от 5 (17) марта 1862 года он заметил: "А жажду я прочесть Ваше "Лирическое хозяйство". Я уверен, что это вышло преудивительно и превеликолепно" {Там же. С. 352.}.
По свидетельству того же Борисова из письма от 22 февраля 1862 года, зимой Фет ездил в Москву, договаривался с редактором "Русского вестника" M. H. Катковым; потом дописывал какое-то "окончание", которое тут же было отправлено в журнал. Статья Фета появилась в печати уже в марте, в третьей книжке "Вестника". Примечательно, что во второй, февральской книжке журнала был напечатан роман Тургенева "Отцы и дети" -- и заметки Фета были восприняты читателями как бы "на фоне" нашумевшего романа.
Катков, вероятно, вмешался в авторский текст: очерки были напечатаны с измененным заглавием: "Заметки о вольнонаемном труде" -- заглавием, ориентировавшим не на поиски "лирического" начала, а на собственно "публицистический" смысл. С тех пор в литературоведении эти заметки Фета неизменно истолковываются как собственно публицистический "роман русского помещика" (И. Н. Сухих) { Сухих И. Н. Шеншин и Фет: Жизнь и стихи. СПб., 1997. С. 10--11.} с ярко отраженной в них публицистической программой "консервативного почвенничества" (А. Е. Тархов) { Тархов А. Проза Фета-Шеншина // Фет А. А. Соч.: В 2-х т. Т. 2. М., 1982. С. 363--380.}. Соответственно, от этой публицистической позиции, столь яростно и оплошно заявленной в разгар экстремальной "эпохи реформ", и явился миф о "Фете-крепостнике", отчаянном реакционере, обскуранте и консерваторе, который прикрывается маской "нежного поэта"...
Между тем в замысле деревенских очерков Фета было совсем иное. Обратим внимание, что в приведенном выше письме к Тургеневу Борисов, передавая ощущение от авторского чтения этих отрывков, указывает, что история его первоначального хозяйствования в этом имении передана "неподражаемо, фетовски". Сам же "фетовский" стиль конструировался прежде всего на основе фетовской лирики -- и интересующие нас очерки не должны были "выделяться" из этого стиля. Тем более, что в том же письме Борисов дает два "знака" этой близости.
Упоминание о "14 этаже" отсылает к эпатировавшей современников фразе Фета из статьи "О стихотворениях Ф. Тютчева" (1859): "Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик",-- эту фразу во множестве вариантов обыгрывали и друзья поэта, и его противники. В данном случае Борисов "удваивает" количество этажей -- и отмечает, что в своей статье Фет поднимается "еще выше, выше". У лирического поэта -- как его привыкли представлять обыватели -- не может и не должно быть "хозяйства". Фет не согласен с этим: он собирается представить новый тип "лирика" -- того, кому есть дело до "ежедневных терний", кто не собирается "безумствовать", а напротив, готов методично и планомерно устраивать собственное "лирическое хозяйство", сопряженное с невзгодами обыденной жизни вполне рядовой усадьбы... Фет утверждает идеал "нового" лирика, хозяйственная практика которого становится vice versa видимой "лирической" "отстраненности" от обыденной жизни. Поэт берет на себя такую задачу, которая не под силу "не-поэту": организовать идеальное усадебное хозяйство в новых, изменившихся экономических условиях. Об этой задаче прямо говорится в начале "Заметок...": "Мне пришла мысль купить клочок земли и заняться на нем сельским хозяйством; но первое условие, чтобы мне никто не мешал делать, что и как я хочу, и чтобы то, что я считаю своим, было мое действительно". И далее: "Я хотел, хотя на малом пространстве, сделать что-либо действительно дельное". Это -- та же деятельность поэта, только обращенная из сферы словесного в сферу хозяйственного творчества.
Другая сторона той же проблемы отражена в другом "знаке", заявленном в цитированном выше письме: Борисов сравнивает заметки Фета с "плачем Иеремии". Это не только отсылка к известной библейской книге -- с Иеремией сравнил Фета-фермера сам Тургенев в предшествующих письмах. Вот его обращение к Фету в письме от 8 (20) ноября 1861 года: "О любезнейший Фет, о Иеремия южной части Мценского уезда -- с сердечным умилением внимал я Вашему горестному плачу <...>". То же сравнение -- в письме Тургенева к Борисову от 11 (23) декабря 1861 года: "Я получаю изредка письма от этого милого смертного; он в них плачет подобно Иеремии..." { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 304, 315. Письма Фета к Тургеневу этого периода не сохранились.}.
Сопоставление интонаций фетовского рассказа о первоначальных днях своего усадебного хозяйствования с возвышенным, трогательным и жалобным стенанием библейского пророка, оплакивающего некогда цветущий, а ныне находящийся в запустении Иерусалим,-- многозначно и многозначительно. Пророческое служение Иеремии пришлось на самый мрачный период Иудейской истории. С ранних лет проповедовал он Слово Божие, чем навлекал на себя "поношение и повседневное посмеяние" (Иер.: 20, 8). Его собственное семейство отказалось от него, сограждане преследовали его ненавистью, а окружающее беззаконие его сокрушало. При нем сменилось несколько царей (Иосия, Иохаз, Иоаким, Иехония и Седекия), и все эти цари пытались услышать от него те пророчества, которые им хотелось услышать. В то время Иудея воевала с вавилонским царем Навуходоносором и была близка к крушению,-- а Иеремия не только не пророчествовал о близкой победе, но, напротив, разоблачал "лжепророков" и не позволял царям успокаиваться. В конце концов, он был побит камнями -- сами иудеи побили его за обличение их пороков и за пророчества об их погибели...
"Книга плач Иеремии" -- одна из самых трагических в Библии. В русской поэзии с этим плачем традиционно связывали право поэта открывать ("вещать") истину о горестном положении сильным мира -- так, например, "плачем Иеремии" современники называли стихотворение А. С. Хомякова "России" (1854), исполненное горьких истин о русском бытии и положении России в разгар Крымской войны... А Тургенев и Борисов, не без ёрничества соотносившие Фета, жаловавшегося на трудности в организации вольнонаемного труда, с Иеремией, пророчествовавшем о грядущем разрушении храма, даже и представить себе не могли правоты этого сопоставления в его исторической перспективе. Фет, как и библейский пророк, вольно или невольно выставил себя серией своих очерков (которые он решился продолжать и продолжать) на "повседневное посмеяние" людей, иначе понимавших судьбы и пути России в эпоху всеобщего опьянения и чаемой "революционной ситуации".
* * *
Современники воспринимали поступок Фета, который решился вложить появившиеся у него в приданое за Марией Петровной Боткиной небольшие средства в поместное хозяйствование, как малопонятную "загадку". "Фет раздвоен, на этом сходятся все исследователи",-- констатировал в одной из своих последних статей В. Н. Турбин. Далее констатируется "статус" этой "раздвоенности": "поэт чистого искусства, необъявленный лидер этого отверженного течения русской словесности, певец звезд, соловьев и роз и... по-ме-щик". И не просто помещик, а -- что самое неприемлемое для "демократического" сознания -- "убежденный помещик": "Чем далее жил, тем более открыто и настойчиво подчеркивал он, когда говорил или писал о себе: он -- рачительный землевладелец, хозяин, очевидно, неплохой агроном, а в пределах, необходимых ему, еще и практик-экономист. Свое помещичье "я" поэт афишировал, выставлял напоказ, бравировал им, откровенно вызывая своих литературных и идейных недругов на новые фейерверки пародий и обличений...". Отсюда следует констатация факта: "Раздвоенность Фета была абсолютной: коль помещик, то, стало быть, он держал и работников (дело было, конечно, уже после отмены на Руси крепостного права; работников нанимали). Работать-то они к новоявленному помещику шли, подряжались; а уж как они между собой изъяснялись где-нибудь на скотном дворе, представить себе нетрудно. В то же время жить раздвоенно Фету нравилось, и он резко подчеркивал свою вызывающую раздвоенность. А она бросалась в глаза тем более явно, чем более явно выкристаллизовывались художественные принципы лирики замечательного поэта и обозначались традиции литературного направления, им -- быть может, гениально -- продолженные" { Турбин В. Н. И храм, и базар: Афанасий Фет и сентиментализм // Турбин В. Н. Незадолго до Водолея. Сб. ст. М., 1994. С. 182--183, 189.}.
В практической жизни Фет никогда не отрекался от житейской прозы. Задумав после женитьбы существовать литературным трудом, он прочно стал на этот путь,-- но хлеб литератора продолжал оставаться недостаточным. А. В. Дружинин, гораздо более, чем Фет, защищенный от нужды, в конце 1859 года с недоумением и иронией писал Льву Толстому: "Сам Фет прелестен, но стоит на опасной дороге, скаредность его одолела, он уверяет всех, что умирает с голоду и должен писать для денег. Раз вбивши себе это в голову, он не слушает никаких увещаний, сбывает по темным редакциям самые бракованные из своих произведений <...> мы отговаривали Фета от Гафиза, бранили его за сношения с "Русским словом", но он сказал: "Если бы портной Кундель издавал журнал, под названием <...> и давал мне деньги за мои стихи, я, при моей бедности, стал бы работать для Кунделя". Вечера два он был велик, но все это может кончиться тем, что он повредится в рассудке" { Толстой. Переписка. Т. 1. С. 294.}.
Фет, как кажется, окончательно разочаровался в литературном "заработке": в воспоминаниях он пишет, что вскоре после женитьбы пришел к "убеждению в невозможности находить материальную опору в литературной деятельности". К тому же в 1859 году в июньской книжке "Современника", журнала, в кружок которого Фет входил и в котором напечатал самые свои заветные стихи, неожиданно появляется издевательская статья "Шекспир в переводе г. Фета", подписанная псевдонимом "М. Лавренский" (за этим псевдонимом скрывался молодой переводчик Д. Л. Михаловский). Эта статья, пристрастная и несправедливая, камня на камне не оставляла от его переводческой деятельности. Фет начинает ощущать "спертый воздух" на литературной "кухне" и все чаще поговаривает о том, что неплохо бы переменить род деятельности.
В начале июля 1860 году он пишет Тургеневу грустное письмо; письмо до нас не дошло, но его содержание можно восстановить из ответа Тургенева (от 16 (28) июля из-за границы): "Вы называете себя отставным офицером, поэтом, человеком <...> -- и приписываете Ваше увядание, Вашу хандру отсутствию правильной деятельности... Э! душа моя! всё не то... Молодость прошла -- а старость еще не пришла -- вот отчего приходится узлом к гузну". Тут же Фет высказал идею "насчет покупки земли" -- Тургенев, сам владелец наследственного имения, решительно не советует: "Именье невозможно покупать с точки зренья -- что делать, мол, нечего!" { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 108--109.}
Получив письмо с этим советом, Фет тотчас же купил на юге Мценского уезда 200 десятин черноземной пахотной земли и недостроенный хутор Степановку. Увидел во время охоты -- и купил. Кажется, недешево.
"...На открытой степи показалась зеленая купа деревьев, на которую приходилось продолжать наш путь. Со жнивьев, по которым местами бродила скотина, лошади наши вдруг перешли на мягко распаханный чернозем, как-то пушисто хлопавший под конскими копытами. <."> Через несколько минут мы остановились у крыльца совершенно нового деревянного дома и с трудом докликались человека, которому сдали лошадей. Видно было, что домик, в который мы входили, едва окончен постройкой самого необходимого и требует еще многого, чтобы сделаться жилым, особливо в зимнее время" (MB. Ч. 1.С. 341--342). Так сам Фет в воспоминаниях описывал первые впечатления от того места, где ему пришлось провести 17 лет. Он прямо признается, что до этого времени "во всю жизнь не имел ни случая, ни охоты познакомиться хотя отчасти с подробностями сельского хозяйства",-- но решил попробовать.
Купив недостроенный "домик" в семь комнат под соломенной крышей, Фет в зиму 1860--1861 годов занимается его доделкой. В строительных своих занятиях он почти не обратил внимания на "мировое событие" -- отмену крепостного права... Весной к нему в Степановку приезжает Марья Петровна, а уже в мае с новоявленным помещиком встречается Тургенев (его Спасское-Лутовиново -- в 60 верстах от Степановки).
Из-за границы Тургенев, заранее осуждавший эту "покупку", просил Фета ("новопроявившегося владельца") прислать ему описание нового имения "с охотницкой точки зрения", будучи вполне уверен, что поэт ("жрец чистого искусства") приобрел его исключительно для таких поэтических занятий, как охота -- Тургенев и раньше с удовольствием охотился вместе с Фетом. Он даже дает (в письме из Парижа от 5 (17) ноября 1860 года) ностальгическое описание этой охоты: "Ваши письма меня не только радуют -- они меня оживляют: от них веет русской осенью, вспаханной уже холодноватой землей, только что посаженными кустами, овином, дымком, хлебом; мне чудится стук сапогов старосты в передней, честный запах его сермяги -- мне беспрестанно представляетесь Вы: вижу Вас, как Вы вскакиваете и бородой вперед бегаете туда и сюда, выступая Вашим коротким кавалерийским шагом... Пари держу, что у Вас на голове все тот же засаленный уланский блин! А взлет вальдшнепа в почти уже голой осиновой рощице... <...> Тубо!.. Тубо!.. А сам без нужды бежишь и едва дух переводишь... Тубо!.. Ну, теперь близко... фррр... ек! ек! бац! бац! и подлец бекас, заменивший степенного дупеля, валится, сукин сын, мгновенно, белея брюшком..."
Увидел, однако, Тургенев совсем иное. Фет приезжал сначала к нему в Спасское -- встречать. "Он теперь сделался агрономом -- хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл -- с какими-то волосяными вихрами за и под ушами -- о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом" (письмо к Я. П. Полонскому от 21 мая (2 июня) 1861 года).
Степановка Тургеневу тоже активно не понравилась: "Я видел Фета и даже был у него. Он приобрел себе за фабулозную сумму в 70 верстах отсюда 200 десятин голой, безлесной, безводной земли с небольшим домом, который виднеется кругом на 5 верст и возле которого он вырыл пруд, который ушел, и посадил березки, которые не принялись... Не знаю, как он выдержит эту жизнь (точно в пирог себя запек) и, главное, как его жена не сойдет с ума от тоски. Малый он, по-прежнему, превосходный, милый, забавный -- и, по-своему, весьма умный" (из письма к П. В. Анненкову от 7 (19) июня 1861 года). "Теперь он возвратился восвояси, т. е. в тот маленький клочок земли, которую он купил посреди голой степи, где вместо природы существует одно пространство (чудный выбор для певца природы!), но где хлеб родится хорошо и где у него довольно уютный дом, над которым он возится как исступленный. Он вообще стал рьяным хозяином, Музу прогнал взашею -- а впрочем такой же любезный и забавный, как всегда" (из письма к Полонскому от 14 (26) июля 1861 года) { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 125,154, 240, 255, 271.}.
Затея с воссозданием поместного хозяйства в 1861 году -- "в самую минуту хаотического брожения двух разнородных элементов земледельческого труда: крепостного и вольнонаемного", когда отсутствие правовой основы земельных отношений порождало всеобщую неразбериху и растерянность, казалась Тургеневу почти "самоубийственной". Фет к тому же не имел ни соответствующих знаний, ни опыта и мог рассчитывать только на "практический смысл", житейскую сметку и громадное трудолюбие. Он весь погружается в хозяйство: заводит конную молотилку; лелеет, по выражению Тургенева, "дерзостную мысль о воздвижении каменных конюшен"; выкапывает громадный усадебный пруд (Тургенев иронизирует: "...впрочем с тех пор, как Фет убил утку на своем пруде -- все возможно"); ставит мельницу (Тургенев добавляет: "на 8 000 000 000 000 поставах, которая будет молоть -- не вздор, как Чернышевский -- а тончайшую крупитчатую муку"). В конце концов Тургенев, ощутив в "жреце чистого искусства" замечательную деятельную жилку, станет обращаться к Фету за решением всяких практических проблем... {Там же. С. 305, 315; Т. 5. С. 164, 169, 172--174 и др.}
Первоначальный скептицизм автора "Записок охотника" явно не оправдался. Фет неутомимо сооружал новое поместье -- и возникавшие трудности придавали ему новые силы. "...Степановка все хорошеет,-- пишет Тургеневу тот же Борисов.-- Марья Петровна делается отличною хозяйкой, все у них идет хорошо и ладно. Он неутомимо сооружает себе поместье Степановку -- это его мысли, и это-то поддает все новые и новые силы. По его письмам можно слышать, что там за шум и говор рабочий, и стройка, и молотьба, и копанье, а все еще ему мало" {Письмо И. П. Борисова к Тургеневу от 12 октября 1861 // Тургеневский сб. Вып. 3. С. 352.}.
При этом стройка, рытье пруда, уборка урожая, молотьба -- все это идет на новой, никем не опробованной еще основе вольнонаемного труда. Уже через пару лет в Степановке любят отдыхать друзья и родственники. "К низенькому домику,-- пишет Тургеневу В. П. Боткин 9 (21) июля 1864 года,-- теперь пристроен двухэтажный флигель, и здесь помещаюсь я; надо мной образовалась другая большая комната, которая получила название библиотеки; все свои книги перевез я сюда,-- и действительно, вышла весьма порядочная библиотека" {Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. М., 1986. Т. 1. С. 389.}.
Вместе со Степановкой как будто переменился и ее хозяин. "Вы еще не видали его, когда он спешит в Степановку после Москвы. Тут только и слышу от него: "Ты сам знаешь, можно ли мне куда отъехать?" и... и... и... тысячами сыпятся разные хозяйские заботы. Матки должны жеребиться, навоз не вывозят,-- лес, доски, камни, а корм, корм!) А тут еще статью Каткову кончить и уже, наверное, ломать и строить, и пруд копать. Я его ужасно люблю в эти минуты хаоса. Тут же и рассказы, что там и как, и почти все рассказы без начала, и конец им -- широкий взмах рукой в воздухе. Голос -- хриплый-сиплый, кашель, переходящий в непрерывный эх-хе-хе-хе, эти ХЕ все. На это время я, как бы ни был сам болен, чувствую себя совершенно здоровым" {Письмо И. П. Борисова Тургеневу от 8 февраля 1865 // Тургеневский сб. Вып. 5. С. 484.}. А Фет, кстати, болен: еще в армии у него открылись ревматизм и астма...
Вокруг него простирается "правильное" поместное хозяйство во главе с ним самим, "благополучнейшим фермером": мельницы, молотилки, овины, конюшни (Фет, между прочим, устроил здесь еще и конный завод!). В 1870-е годы Фет, поддразнивая Тургенева, посылал ему за границу обширные описания своего нового хозяйства; тому оставалось только завидовать и вздыхать: "...Вы так наглядно представляете жизнь русского country gentleman в новом вкусе -- с парком, машинами, олеандрами, европейской мебелью, чистой прислугой в ливрее, усовершенствованными конюшнями -- и даже ослами (не аллегорическими, а настоящими) <...>" { Тургенев. Письма. Т. 12. Кн. 1. С. 404.}. Сам Тургенев явно не мог похвастаться подобным: его родовое Спасское находилось в это время, когда вообще разорялись русские "дворянские гнезда", в самом жалком положении.
И представляешь самого Фета -- таким, как представлял его из своей заграницы Тургенев: "Я не могу себе иначе представить Вас теперь, как стоящим по колени в воде в какой-нибудь траншее, облеченным в халат, с загорелым носом, и отдающим сиплым голосом приказы работникам" {Письмо Фету от 19 марта 1862 г. // Там же. Т. 4. С. 363.}. Одно слово -- хозяин, какого сам Фет описал в своих очерках "Из деревни": "Я вижу его напрягающим последние умственные и физические силы, чтобы на заколебавшейся почве устоять, во имя просвещения, которое он желает сделать достоянием своих детей, и, наконец, во имя любви к делу. Вижу его устанавливающим и улаживающим новые машины и орудия, почти без всяких на то средств; вижу его по целым дням перебегающим от барометра к спешным полевым работам, с лопатой в руках в саду, и даже на скирде сена непосредственно наблюдающим за прочною и добросовестною кладкой его, а в минуты отдыха за книгой или журналом".
19 октября 1862 года Фет писал из Степановки Льву Толстому: "Что касается до меня, то я себя охотно причисляю к мономанам. Я люблю ту землю, черную рассыпчатую землю, которую я теперь рою и в которой я буду лежать. <...> Сегодня засадил целую аллею итальянских тополей аршин по 5 ростом и рад, как ребенок" { Фет А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 218.}.
В. Н. Турбин в цитированной выше статье сделал очень важное наблюдение: "Полагаю, что при всей возвышенности чувств и богооткровенных помыслов Фет -- Шеншин был еще и честным дельцом: наживал палаты каменные трудами праведными. Да даже не праведными, а просто умело налаженными".
Это его, не вполне "поэтическое", усилие не ужилось с одной существенной стороной русской ментальности, отраженной в классической российской словесности: веками она искала идеал праведника -- и не заметила просто честного человека. "Богатство, даже просто достаток извечно вызывали у нас настороженное недоверие. Русская литература полнится историями о состояниях, нажитых ценой преступлений: зловещих убийств, отравлений, в лучшем случае -- омерзительного ростовщичества". И потому она, эта русская литература, не смогла увидеть в "сельскохозяйственных" новациях Фета самого естественного: элементарного выражения любви к земле, на которой он родился: "И трепетная пейзажная лирика, и агротехника -- в несомненном единстве. Их единство всегда понимал народ, создавая тончайшие лирические произведения -- свадебные песни, похоронные плачи,-- и тут же занимаясь повседневными сельскохозяйственными делишками, хлебопашествуя, огородничая и торгуя. У талантливого поэта и у рачительного земледельца-хозяина есть общее, и оно не может не бросаться, не бить в глаза: это -- чувство любви к земле. Обладания ею. Заботы о ней, и духовной (стихи), и прагматической (накормить, удобрить землю навозом)" { Турбин В. Я. И храм, и базар... С. 199--201.}.
* * *
Очерки Фета кажутся настроенными на "возвышенное" начало; они открываются крылатой фразой: "Авторитет умер, да здравствует авторитет!" -- от ходячего французского выражения: "Le roi est mort, vive le roi!". Но следом идет едкое замечание насчет другого значения этой фразы: ведь если "авторитет" умер, "следовательно, всяк -- авторитет"; начинают раздаваться многочисленные голоса с разных сторон, знаменующие идеологический раскол общества. Этому общественному возбуждению Фет отнюдь не сочувствует, напротив: "Фраза, это -- ассигнация, давно потерявшая номинальную цену и обращающаяся за деньги только между людьми неопытными. Подобные фразы в нашей литературе сыплются градом со всех сторон. Читает их публика или не читает? Кто ее знает! Но рано или поздно придется фальшивую бумажку вынимать из обращения, и кто-нибудь за нее да поплатится".
"Очерковая" установка позволяет избежать "фразы" и вместе с тем демонстрирует особенные сложности, возникшие у Фета не только при написании этих заметок, но и в самом деле организации свободного крестьянского труда, нового для исконной крепостной России. Приобретя "клочок земли" за полгода до освобождения крестьян и начала "эпохи реформ", Фет поневоле стал у истоков русского "фермерства" и должен был первым, ощупью продвигаться в неведомом направлении.
Идеологический противник Фета M. E. Салтыков-Щедрин в обширной статье цикла "Наша общественная жизнь" (1863), будучи тоже человеком практическим, вынужден был оговориться: "...земледельческий вольный труд считает свою историю чуть ли не со вчерашнего дня" { Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. М., 1968. С. 64.}. Фет оказался одним из тех, кто творил эту "историю" -- и тоже осознавал собственное "творчество": "Вольнонаемное дело у нас еще в младенчестве...".
Рассуждая о примерах "стройности" и слаженности работы в крепостной русской деревне и приводя эти примеры (величественная картина крепостного обоза), Фет уточняет собственную общественную позицию, весьма своеобразную: "Кто не понимает наслаждения стройностью, в чем бы она ни проявлялась, в движениях хорошо выдержанного и обученного войска, в совокупных ли усилиях бурлаков, тянущих бичеву под рассчитанно-однообразные звуки "ивушки", тот не поймет и значения Амфиона, создавшего Фивы звуками лиры". Это, собственно, ощущение поэта. Но оно предполагает ответ на очень важный общественный вопрос: "Так поэтому вы видите идеал в этом крепостном обозе и вы против эманципации?". Фет отвечает прямо и откровенно: "Все мы ужасно прытки на подобные заключения. Но воевать с мельницами и скучно, и некогда, а на вопрос, вижу ли я в этом обозе идеал, отвечу прямо -- и да, и нет. В принципе нет, в результате -- да. Это заведенный порядок, старинный порядок, которому надо подражать, несмотря на изменившиеся условия". И далее: "...со вступлением России в новый период деятельности заветные слова: авось, да небось, да как-нибудь -- должны совершенно выйти из употребления...". И -- вывод: "При вольном труде стройность еще впереди".
Заметки Фета имеют двойную направленность. С одной стороны, это заметки удачливого практика, чей опыт может быть полезен фермеру-последователю ("я порадуюсь возможности быть ему хоть сколько-нибудь полезным, крикнув впотьмах: тут яма, держи правей, я уже в ней побывал..."). Это заметки экономиста, вынужденного считать (и экономить) каждую копейку из невеликих капиталов и потом гордиться тем, что "последняя щепка у меня точно так же куплена и привезена за деньги, как и то перо, которым пишу я эти заметки".
Упоминание "пера" ориентирует на то, что перед нами -- заметки поэта: под именем "А Фет" появлялись не только его публицистические заметки, но и стихи. Первоначальные очерки предполагались как заметки поэта -- то есть взгляд на русское усадебное "хозяйство" со стороны "хозяйства" словесного, "лирического" -- это было в самой основе замысла "деревенских" очерков Фета. Его стихи, напечатанные в "Русском вестнике" непосредственно перед этим циклом ("Зреет рожь над жаркой нивой...", "Молчали листья, звезды рдели...", "На железной дороге"), и те, которые появились непосредственно после него ("Прежние звуки, с былым обаяньем...", "Мелодия", "Ты видишь, за спиной косцов..." и др.), оказались прямо связаны с той же темой нового времени, которая явилась источником рассуждений Фета-публициста...
Фет к тому времени достиг явных литературных успехов, ставши лидером "поэтов мотыльковой школы" (выражение Салтыкова-Щедрина); он сохранил многочисленные связи среди "друзей-поэтов" (которым и посвятил издание 1863 г.) -- и, соответственно, имел формальное право соотнести свой поэтический опыт с небогатым еще опытом "фермера", собирающегося создать поместное хозяйство на новой экономической основе.
В 1862 году Фет-поэт еще не мешал Фету-фермеру. Видимая "противоестественность" этого совмещения была замечена лишь год спустя: в апреле 1863 году Салтыков-Щедрин напечатал в "Современнике" разгромный разбор следующего цикла фетовских очерков -- "Из деревни" (появившегося в том же "Русском вестнике"). Разбор начинался уничтожающим сравнением, вошедшим впоследствии во все работы о поэте: "...г. Фет скрылся в деревню. Там, на досуге, он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает; сперва напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает, и все это, для тиснения, отправляет в "Русский вестник"" {Там же. С. 59--60.}. Вне зависимости от того, был ли Щедрин объективно прав, этот пассаж обязывал Фета (который вообще болезненно принимал пристрастную критику) выбирать: или оставаться "поэтом", или продолжать вести поместное хозяйство ("человеконенавистничать" ).
Фет выбрал второе -- и потом многократно доказывал (и не мог-таки доказать!) собственную историческую правоту. Но тот же Щедрин, читатель весьма чуткий, уловил показательную перемену именно в стихах Фета, ставшего сельским хозяином: "Нынешние романсы его уже не носят того характера светлой безмятежности, которым отличалась фетовская поэзия в крепостной период..." {Там же. С. 60.}. Приведя стихотворение "Прежние звуки, с былым обаяньем...", Щедрин рассмотрел его как "вопль души по утраченном крепостном праве" -- но собственно новое в этом стихотворении, кажется, имеет другие истоки.
Прежние звуки с былым обаяньем
Счастья и юной любви!
Всё, что сказалося в жизни страданьем,
Пламенем жгучим пахнуло в крови!..
Фет в литературном произведении видел прежде всего эстетический аспект отражения действительности; в данном стихотворении -- это "прежние звуки", и только; в серии "Заметок о вольнонаемном труде" -- идея "вольного труда" и тех начал, на которых его следует вводить... Щедрин, как и другие "шестидесятники", привык видеть прежде всего этико-политический аспект проблемы -- и в цитированном им стихотворении видел прежде всего "тоску" по ушедшим общественным отношениям, а в публикуемых очерках -- прежде всего "помещичий" интерес, противоположный интересам "крестьян", которых новоявленный помещик Фет, конечно же, эксплуатирует ("человеконенавистничает"). Фет поминает "старую песню" -- конечно же, по Щедрину, это крепостное право и ничто иное: иначе он попросту не видит проблемы!
А проблема, Фетом поставленная, была принципиально иной: если уж ему самою судьбою пришлось налаживать усадебное хозяйство в принципиально необычных, небывалых условиях "вольного труда",-- то надобно прежде всего увидеть его проявления и положительные стороны. Видит он, между тем, нечто совершенно иное: "Свободы ищет и добивается человек на всех поприщах: политическом, общественном, умственном, художественном; словом сказать, на всех. Слово свобода у всех на языке и, быть может, на сердце; а между тем многие ли уяснили себе его значение? Свободу понимают как возможность двигаться во всех направлениях. Но природа не пускает меня ни в небо, ни в землю, ни ко дну океана, ни сквозь стену. Для духовного движения есть свои океаны и стены. Интересно осмотреть остающееся в нашу пользу пространство, по которому мы действительно можем двигаться".
Русский мужик, достаточно умный, не ощутил этого "пространства" свободы. Знаменитый манифест 19 февраля не произвел, по наблюдениям Фета, никакого "переворота" в умах: заслушав его, "крестьяне обычным порядком разъехались по дворам", уяснив из сказанного разве то, "что надо теперь всех слушаться от мала до велика". Между тем для вчерашних крепостных еще дикою кажется "мысль о ценности личного труда". Фет рассказывает историю о том, как зимой ему потребовался для строительства песок и он, "рассчитав, как трудно добывание его в зимнее время, сам назначил за четверть 30 к. серебром". Крестьяне принялись за эту работу -- но "все-таки остались при внутреннем убеждении, что торговали несуществующими ценностями, то есть, по их же выражению, брали деньги даром".
Лишь на единичных примерах Фет мог видеть те преимущества, которые может дать "вольнонаемный", а не крепостной труд. В одном из первых очерков он рассказывает о том, как с помощью "бессрочного солдата" "Михайлы-копача" взялся за рытье пруда в безводной степной полосе. Однажды к нему пришли наниматься два "юхновца" -- и хозяин поставил условием, что не даст ни копейки задатку, а будет платить только за сделанную работу (1 рубль за кубическую сажень вырытой земли). К вечеру "юхновцы" доложили, что выкидали восемь саженей. Фет не поверил -- "но каково же было мое удивление, когда полуторааршинной в глубину и саженной в ширину канавы оказалось ровно восемь сажен? Предоставляю специалистам решить, в какой мере баснословно громадна эта работа. <...> Следовательно, каждый из двух юхновцев сработал чуть ли не вчетверо против обыкновенного работника".
Здесь у Фета вырывается поэтическое, и в то же время экономическое, восклицание: "Такой труд, где рабочий напрягает свои силы чисто и единственно для себя, есть идеал вольного труда, идеал естественного отношения человека к труду. Но как достигнуть этого идеала? -- вот вопрос, который не так легко разрешить". Фет, как истинный поэт, особенно радуется таким вот проявлениям активности и самодеятельности русского человека, нет-нет да и возникающим "среди тупого непонимания и нежелания понимать".
Этого уровня фетовской объективности не понял и Щедрин, громогласно изобличавший "помещичьи" интересы Фета-публициста и противопоставлявший их "интересам" работающего на него крестьянина... Между тем Фета вовсе не волновали чьи-либо интересы: он просто "открывал" серию любопытных "картинок" пореформенной действительности русской деревни и пытался подойти ко всем "темным сторонам нашей земледельческой жизни" прежде всего как поэт, открывая в тех или иных эпизодах собственного "хозяйствования" живые стороны современных изменений.
Относительно репутации "крепостника", закрепившейся за Фетом после этих очерков, его племянник В. Н. Семенкович еще в начале прошлого века писал: "Я не имею теперь целью говорить о Фете как о писателе, я не поставлю даже в упрек бранящим дядю за его публицистические произведения того обстоятельства<...> что большинство этих бранящих, наверное, сами-то не читали этих статей" { Семенкович В. Н. Памяти А. А. Фета-Шеншина // Ист. вестн. 1902. No 11. С. 402.}. Критику удивила не только "изнанка нежного поэта", но и странная позиция помещика, который занимается в своей деревне черт знает какими мелочами: судится с работником из-за смехотворной суммы, всерьез решает проблему, чтобы брать с провинившегося владельца гусей отступного куриными яйцами и т. д.-- разве это истинное дело для современного организатора сельского хозяйства (каковым Фет пробует представить того же помещика)? -- не стоит ли его нацелить на более глобальные проблемы?
Между тем для Фета здесь-то как раз и заключался основной вопрос его очерков, которого предпочли не заметить "прогрессисты". В его рассуждениях упор делается не на обязанности помещика в отношении к подвластным ему "душам", а на его обязанности в отношении к земле: "Нельзя требовать, чтобы человек и служил где-нибудь в Мадриде, и основательно следил за своим делом в Самаре. А если нельзя утверждать, что все крупные землевладельцы непременно на службе, то от этого не легче: они все-таки не живут по деревням, и волей-неволей плохие судьи в собственном деле". Помещик просто обязан жить на земле и входить в дела своей вотчины, и неусыпно следить за собственным имуществом, не исключая и "мелочей" -- иначе он непременно будет плохим хозяином.
Крупный землевладелец приезжает в деревню разве что летом: еще Грибоедов констатировал, что "деревня летом рай" -- и нынешний поклонник Руссо готов "созерцательно" наблюдать этот рай. Но ничто не приходит в руки "само собою", тем более -- в современном сельском быту. "...Рай праздной лени, поэтической обломовщины менее всего осуществим в деревенской тишине, если живешь в ней не гостем, а деятелем". Исходя из этого тезиса, Фет уповает не на крупного землевладельца (Бог с ним, пусть себе разоряется!), а на "среднего" помещика-деятеля, которому разоряться некстати и по миру идти не хочется: поневоле должен приспосабливаться к "новым отношениям" на земле!
Мелкий землевладелец не будет приспосабливаться к новому и вводить современные методы обработки земли: его патриархальная деятельность на своем клочке "исключает все нововведения, сопряженные с материальными пожертвованиями. Крупный же вельможа и не живет в деревне, и даже сам, наверное, забыл, сколько в его владении всяких там наследственных деревень по разным губерниям... "Остается, сравнительно, самый многочисленный круг средних землевладельцев..." -- каков и сам автор нашумевших очерков.
Поэтому Фет приветствует "новых хозяев" на земле -- например, богатого крестьянина, сумевшего приобрести такого рода недвижимость. Он тоже поневоле осуществляет "цивилизующее начало", присущее землевладению как таковому: "Крестьянин, купивший 2000 десятин на берегу Оки, сначала хотел сломать прекрасный господский дом и уничтожить усадьбу, а теперь просит за нее 30 тысяч и говорит, что продать ее -- значит изгадить все имение. Если он сам, ходящий летом в бараньей шапке, в один год понял, в чем дело, и держит для сына рысаков, при наезднике в 25 руб. в месяц, то поверьте, что внук его силою вещей будет приведен к Пиндару и философии".
Далее Фет формулирует две задачи, стоящие перед современным обществом в отношении к сельскому хозяйству: "Насколько мы понимаем дух крестьянской реформы, она должна разрешить два вопроса: эмансипацию личности и эмансипацию труда". Первая проблема должна быть разрешена в юридической сфере: "Никакое уравнение не в силах сгладить естественного различия между отдельными людьми. Идеал равенства именно и заключается в соблюдении полной справедливости среди возможного колебания отношений. Сегодня я нанимаю, завтра меня нанимают, и справедливость требует, чтобы я удовлетворял требованиям закона в том и другом положении".
Такого рода юридическая позиция особенно привлекала внимание Фета. В 1866 году он был избран земским гласным и секретарем земского собрания, а в следующем году -- мировым судьей. Мировым судьей он был в течение десяти лет бессменно -- ив воспоминаниях посвятил этой деятельности гораздо больше страниц, чем своим стихам...
"Эмансипация труда" должна совершаться путем применения новейшей сельскохозяйственной техники -- и тут опять-таки незаменим именно "средний" землевладелец, способный оценить преимущества, например, паровой молотилки, а, главное, вложить в нее деньги... "...Идеал всякого живого организма в будущем, а не в прошедшем. Поэтому-то нам не нужно ни общинного владения, ни крепостного права".
Литературным идеалом этого будущего становится для Фета толстовский Константин Левин из "Анны Карениной". Впрочем, надо отметить, что образ Левина создавался Толстым в те же годы, когда проводился земледельческий "эксперимент" Афанасия Фета -- именно в это время Толстой особенно активно, лично и письменно, общается с Фетом-помещиком, читает (и хвалит, в отличие от множества современников!) его статьи -- и видит как будто "живого" Левина, дворянина, не похожего на типичных дворян, существо "цельное, неразорванное и ненадломленное".
В статье об "Анне Карениной" Фет выделил Левина как помещика нового типа: "Владея не блестящим, но независимым состоянием, он ищет, вследствие разрушения прежних экономических отношений, новых здравых основ тому делу, служить которому призван длинным рядом предков. Служит он ему не столько вследствие прибыльности самого дела, сколько по преемственной любви к нему. Лишившись известных выгод, он, по родовой привычке, не в силах нравственно сбросить связанных с ним обязанностей" { Фет А, Что случилось посм<ерти> Анны Кар<еииной> в "Русск<ом> в<естнике>" (Наст. изд. Т. 3. С. 312).}.
Обратим внимание -- создание "здравых основ" нового землепользования и земледелия Фет рассматривает как нравственную задачу дворянства. "Не в том беда,-- писал он в 1863 году Льву Толстому, что наше дворянство утратило сословные права, а в том, что оно ничего не хочет знать, кроме минутной прихоти, хотя бы на последний грош. <...> У всех у нас потомственная и, так сказать, обязательная кормилица-земля под ногами, но мы не только не хотим трудиться на ней, но не хотим даже хладнокровно обсудить условий, при которых земледельческий труд возможен" { Толстой. Переписка. Т. I. С. 363.}. Но все равно: ни к какому другому сословию Фет-Шеншин не хотел принадлежать.
Замечательно, что экономическая концепция Фета, лишь недавно осмысленная концептуально { Тархов А. Проза Фета-Шеншина // Фет А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 363--380.}, заинтересовала, наконец-таки, и экономистов. Выявилась, наконец, современность этой концепции, ее актуальность для сегодняшних реформ. Один из этих экономистов отмечает: "Перечитывая публицистику А. Фета, можно реально ощутить неспешность исторического развития России. Со времен реформ Петра Великого до отмены крепостного права прошло 150 лет. От формальной отмены сословных привилегий в середине XIX века до современных попыток фактически реализовать гражданские свободы личности пролегло еще полтора столетия. К сожалению, за оба этапа эмансипации личности нам пришлось заплатить дорогую цену разрушения накопленной материальной и духовной культуры" { Черемисинов Г. А. А. А. Фет о судьбе дворянского сословия России // 175 лет со дня рождения Афанасия Афанасьевича Фета: Сб. науч. тр. Курск, 1996. С. 163.}.
Читающая Россия не захотела ни понять, ни принять консервативного "реформатора" Фета. Его высмеивали за то, что "отнял"-таки 11 рублей у бедного "работника Семена",-- и заключали: "крепостник" Фет не любит новой России. В эпохи общественного "опьянения" -- какой была эпоха "перестройки" 1860-х годов -- трезвые голоса вызывают раздражение, чем бы они ни подкрепляли свои действия.
А самому Фету оставалось только горестно вздыхать в письмах к Льву Толстому: "Тургенев вернулся в Париж, вероятно, с деньгами брата и облагодетельствовав Россию, то есть пустив по миру своих крестьян <...> порубив леса, вспахав землю, разорив строения и промотав до шерстинки скотину. Этот любит Россию.
Другой роет в безводной степи колодец, сажает лес, сохраняет леса и сады, разводит высокие породы животных и растений, дает народу заработки -- этот не любит России и враг прогресса" {Письмо от 28 марта 1879 г. // Толстой. Переписка. Т. 2. С. 59.}.
Еще горше -- в позднейшем письме к С. А. Толстой: "...едва ли найдется грамотный помещик-земледелец, а если бы и нашелся, то его бы никто не стал читать, а если бы он заговорил серьезно, то противный лагерь закидал бы его шапками и, пожалуй, цензура закрыла бы его лавочку" {Письмо от 23 января 1888 // Фет А. А. Соч. Т. 2. С. 309.}.
* * *
Литературным образцом для "поместных" очерков Фета стали "Записки охотника" Тургенева, к которым он подошел тоже с характерной "поэтической" точки зрения. Имя Тургенева (поэта и человека, многолетнего фетовского приятеля) становится для него "знаковым": "голос" Тургенева появляется в первом очерке, где Фет рассказывает о выборе имения для своего эксперимента: "Вспомнив, что Т<ургенев>, зная мою опытность в сельском хозяйстве, еще в Петербурге взял с меня слово ни на что не решаться, не посоветовавшись с его дядей, я обратился к последнему за советом". Николай Николаевич Тургенев, дядя писателя, в то время управлял его имениями и постоянно жил в Спасском-Лутовинове; там он много общался с Фетом и был, по признанию поэта, его первым наставником в хозяйственных делах. В фетовском повествовании его фигура становится своеобразным "мостиком" между "земледельческим" и "литературным" хозяйством.
Тургенев-писатель припоминается в очерках Фета довольно часто; иногда называются и конкретные рассказы из "Записок охотника": "Хорь и Калиныч", "Бежин луг", "Певцы". Своеобразной вариацией на тему последнего рассказа становится очерк "Песня", открывающий вторую половину "Заметок...". Здесь Фет явно полемизирует с тургеневским рассказом, определяя, вслед за Пушкиным, русскую песню как "грустный вой".
В своих наблюдениях Фет гораздо острее и "безжалостнее" к русским песням, чем Пушкин: он обращает внимание на "вой", "стереотипный" напев и отсутствие "музыки". Но ход мысли тот же: при всех видимых несуразностях и недостатках "жалобного напева" русских песен, он нравится: "Как бы то ни было,прошлого весной я жил в мире русских песен, или, лучше сказать, русской песни, потому что меняются одни слова, а песня все та же". И, кстати, о "словах": Фет, кажется, первый заметил, что пореформенные мужики предпочитают словам собственно "народных" песен стихи модных "городских романсов". Некий "щеголеватый парень" поет под стереотипную мелодию романс на стихи Евграфа Крузе "Отгадай, моя родная...", сочиненный в 1850 году. Содержание романса ("чувство девушки, волнуемой еще беспредметною любовью") певцу абсолютно недоступно; он даже меняет непонятный ему стих "Мысли бродят вдалеке" на более понятное, хоть и бессмысленное: "Никто замуж не берет"... Но тот факт, что русские люди отходят от вековых традиций во имя новых сомнительных "поделок", вовсе не вызывает у автора возмущения -- напротив: "Дай Бог, чтобы русские крестьяне поскорее, подобно моему парню, почувствовали потребность затянуть новую песню. Эта потребность сделает им трубы, вычистит избу, даст человеческие постели, облагородит семейные отношения, облегчит горькую судьбу бабы, которая напрасно бьется круглый год над приготовлением негодных тканей, тогда как их и лучше, и дешевле может поставить ей машина за пятую долю ее труда; явятся новые потребности, явится и возможность удовлетворить их".
И далее идет большое отступление о необходимости прогресса в быту русского крестьянина -- отступление, наполненное полемикой с утверждениями современных славянофилов о важности сохранения народной "исконности". Фет нисколько не сочувствует подобным рассуждениям -- и приводит множество примеров того, как мешают эти "национальные" устои, основанные на "авось", нормальной организации сельскохозяйственного дела -- например, введению производительного и облегчающего труд крестьянина машинного труда. В своей "практической" западнической устремленности Фет оказывается (как уже давно замечено {См.: Батюто А. И. И. С. Тургенев в работе над романом "Дым" (Жизненные истоки образа Потугина) // Русская литература. 1960. No 3. С. 156--160.}) близок тургеневскому Потугину из романа "Дым". Но дело не только в идеологической близости.
Интересна серия своеобразных "притч", которые рисует поэтическая (и политическая) фантазия Фета. Иван Аксаков в передовой статье первого номера славянофильской газеты "День" (15 октября 1861 г.) в несложной аллегории сравнил послепетровскую Россию с увязнувшей в грязи колымагой. Кучер (низшие сословия) в этой колымаге остался на месте, а "форейтор" (дворянство) оторвался от колымаги и ускакал далеко вперед. Фет охотно принимает славянофильскую аллегорию -- и развивает ее дальше: "Действительно, форейтор оторвался и ускакал, но это слава Богу. Если он не оторвался, то вероятно сидели бы с колымагой и до сегодня в грязи. Но летая вкривь и вкось по всем направлениям, он немало обозрел местностей и поразведал дорог". Если же экстраполировать эту аллегорию на совершившуюся, наконец, крестьянскую реформу, то -- "форейторские лошади, слава Богу, проскакали через узкий мостик, кажущийся таким опасным для колымажных лошадей..." -- реформа свершилась, хотя и "сверху".
Но фантазия Фета тут же строит другую "притчу". Ведь и кучер, и форейтор -- в сущности, русские люди, "которым, как говорится, в немце (то есть в порядке и сдержанности) тесно". Форейтор в чужих краях "на деле до сих пор у чужих разных господ перенял только кафтан немецкого сукна, розовый галстук да папиросы" -- "а разверните-ка ему немецкие-то полы, так увидите, что под ними седло все истыкано, один войлок торчит...". И на этой вот близости возникла современная трагикомическая ситуация: "Старик-кучер смотрел, смотрел, слез с козел, да в кабак, благо около кабака завязли...". Раньше можно было все "кнутом" решить -- а теперь лошади устали и "заноровились": не помогает "кнут"! Фет, имевший некоторый опыт "коннозаводчика", предлагает простейший выход: перевести лошадок "на хороший корм"... И снова -- притча: "А последнего-то ни кучер, ни форейтор терпеть не могут. Они точно не понимают, что синий кафтан -- следствие исправных лошадей, и что по грязной дороге, и еще более в грязной избе, такой кафтан случайная прихоть, а не насущная потребность".
Позиция практического "фермера" Фета, через год после занятия сельским хозяйством, как видим, отличается и от западнической, и от славянофильской. Главное в современном положении он видит в том, чтобы продемонстрировать народу очевидные выгоды его нового положения -- тем более, что у него возникают уже "потребности некоторых удобств", требования "более высокого уровня жизни". Эти "потребности" проявляются прежде всего у молодого поколения крестьян -- на это подрастающее поколение и следует делать ставку. Вот Фет вспоминает о том, как он недавно посетил одного из героев рассказа Тургенева "Хорь и Калиныч" -- того самого Хоря, который явился воплощением тургеневской мысли о жизнеспособности твердого, деловитого и практического начала в народном характере. Хорь по-прежнему крепок: ему "теперь за восемьдесят лет, но его колоссальной фигуре и геркулесовскому сложению лета ни по чем". Но будущее его семьи вызывает у Фета много вопросов. "Хорь сам quasi-грамотный, хотя не научил ни детей, ни внучат тому же"; он до нелепости прижимист: по многу раз из экономии заваривает один и тот же чай... "Кто после этого скажет, чтобы грамотность и чай были в семье Хоря действительными потребностями?"
Вместе с тем, поэта Фета каким-то непостижимым образом привлекает житейская обстановка жизни этого постаревшего героя -- он создает своеобразное стихотворение в прозе о том, как тот же "устаревший" Хорь читает "какую-то старопечатную книгу": "Старшие разошлись из избы по соседям. Оставались только ребятишки, возившиеся на грязном полу, да старуха сидела на сундуке и перебирала какие-то тряпки близ дверей в занятую мною душную, грязную, кишащую мухами и тараканами каморку. Старуха, верно, для праздника поприневолилась над пирогами, и потому громогласно икала, приговаривая: "Господи Исусе Христе!" И посреди этого раздавались носовые звуки: "сту-жда-ю-ще-му-ся". Часа в три после обеда втащили буро-зеленый самовар, и Хорь прошел в мою каморку к шкапу с разбитыми стеклами"... Фета интересуют как раз те эпизоды, которые выходят из пределов "обычной жизненной колеи" -- именно им поэт посвящает свои наблюдения. Содержатель постоялого двора Федот, возвращающий проезжему помещику забытые им два рубля, для Фета интереснее какого-нибудь работника Филиппа, постоянно норовящего обмануть и "обжулить" нанимателя. И даже в знакомом читателю Хоре он видит прежде всего эти "выламывающиеся" из привычного впечатления детали образа.
Первый усадебный год описан Фетом по "календарному" принципу, ориентированному на русский сельскохозяйственный цикл (ср. названия главок: "Осенние хлопоты", "Приближение зимы", "Зимняя деятельность", "Весенние затруднения" и т. д.). Автор строит свой рассказ как последовательное повествование о тех невзгодах и трудностях, которые приходится преодолевать русскому землевладельцу в новых хозяйственных условиях. После этого он переходит к системе "притчевых" рассказов, призванных решить коренные проблемы русского жизнеустройства.
"Притчи" эти прямо связаны с проблемой наступившей свободы, которую Фет понимает весьма оригинально: "Только сознание законных препятствий и связанных с ними прав дает то довольство, тот духовный мир, который составляет преимущество свободного перед рабом". Таковой притчей о свободе стала разобранная выше притча о "колымаге", "ямщике" и "форейторе", направленная против славянофилов. Такова же предшествующая ей притча о губительности доброты.
Тургенев, озабоченный воспитанием дочери, оставшейся в Париже, в конце мая -- начале июня 1861 года написал ей несколько "педагогических" писем, в которых внушал в качестве нравственного принципа "великое трио": "Размышление, доброта, прилежание". В особенности -- "доброта" : "Это самое главное: надо уметь смотреть даже на дерево с добротой. Я заметил также, что доброта часто сопровождается некоторой возвышенностью чувств. Это легко объяснить: доброта не дает нам думать о себе, погрязнуть в тине эгоизма" { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 417, 416, 251, 250 (пер. с франц.).}.
Фет ни в коем случае не согласен с этим тезисом: по его мнению, доброта невозможна в жизни прежде всего потому, что "непрактична". Он использует здесь богатый опыт "коннозаводчика": "Недаром русская пословица говорит: "на добрых воду возят". Эта пословица очевидно произошла из опыта. Если у вас есть между рабочими лошадьми замечательно добрая, будьте уверены, никакой присмотр, никакие увещания не спасут бедного животного от ежеминутных попырок. Сена ли привезть, хоботья ли насыпать, соломы ли навозить, кого взять? -- рыжего. Послать куда поскорее,-- на рыжем. Одним словом, бедный рыжий за все отвечает. Понятно, что в дальней дороге или на тяжелой работе всякому приятнее иметь лошадь, не требующую ежеминутных понуканий; но возить корм около дома решительно все равно, слишком или не слишком ретива лошадь. Но рыжий недаром слывет добрым, и поэтому оброть уже сама его ищет по двору между всеми другими отдохнувшими лошадьми". И далее подробно рассказывается грустная история о том, как на "рыжего" навалили непосильную ношу ("с лишком тридцать пять пудов"), он покорно ее вез, но обессилел, заболел и на третий день пал...
Эта рассказанная Фетом притча замечательна, между прочим, тем, что, вероятно, явилась одним из источников толстовского "Холстомера". Толстой начал писать эту повесть (сюжет которой был пересказан ему М. А. Стаховичем) как раз после знакомства с "Заметками..." Фета -- и в письме к Фету от 1--3 мая 1863 года сообщил об этом, на что Фет ответил не вполне ясным замечанием { Толстой. Переписка. Т. 1. С. 364, 366.}.
Но притча о доброй лошади, рассказанная Фетом, выдвигала весьма нетривиальную нравственную позицию -- ибо тут же была распространена и на людское сообщество. На доброту в условиях нового хозяйствования опираться нельзя -- вот одна из любимых идей Фета в этих очерках. Она многократно "поверяется" другими притчами, рассказанными в следующих главках: "Еще о пчелах" (о том, как "добрый" пасечник стащил хозяйский мед), "Систематическая потрава" (о бесплодности усилий помещика бороться с потравой хлебов крестьянскими лошадьми), "Скачка по гречихе и последствия скачки" и др. "Темная сторона земледельческой жизни" проявляется, констатирует Фет, именно в невозможности нового хозяина-фермера быть "добрым": "Долго еще неуклонному закону придется бдительно стоять на страже, пока русский человек не забудет своего наивного произвола и наследственной лжи".
Поэтому там, где бессильна доброта, на ее место должна прийти законность: "Всякая законность потому только и законность, что необходима, что без нее не пойдет самое дело". Законность поневоле противостоит доброте -- и поэтому землевладелец, нанимающий работников, не должен обращать внимания на "валяния в ногах", не должен оказывать милости, если она противоречит закону. Именно эта исходная посылка фетовских очерков особенно возмутила Щедрина, столь красноречиво пытавшегося опровергнуть ее {См.: Салтыков-Щедрин M. E. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. С. 60--67.}. Противопоставляя закон и милость во имя "закона", Фет, в сущности, противостоял всей гуманистической традиции русской литературы, апеллировавшей, со времен Радищева и Пушкина, именно к милости сильных мира...
Не случайно в своих воспоминаниях Фет вспомнил о "радикально изменившихся убеждениях" Льва Толстого. К толстовской идее "непротивления злу насилием" он относился, по меньшей мере, скептически, не принимая ее нравственных корней и "начал", исходя в этом неприятии из собственного практического опыта. Вот показательное признание Фета в письме к Я. П. Полонскому от 23 января 1888 года: "Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед могуществом таланта Льва Толстого; но это нисколько не мешает мне с величайшим сожалением видеть, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений, спасительных для человечества. История человечества представляет целый ряд примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и плачевному изуверству, но не было примера, чтобы слово, не поддержанное суковатою палкой, благодетельно подействовало на людей..." { Фет А. А. Соч. Т. 2. С. 338.}.
Толстовская философия "вырастала" на глазах у Фета -- и черты нравственной утопии в этом учении Фет улавливал очень обостренно и точно буквально с самого начала. В одной из главок своих "Заметок..." -- "Испольная десятина" -- он подробно передает свой диалог с крестьянином-"половинщиком", демонстрирующий, что мужик просто не хочет понимать всех разумных убеждений и аргументов "не в свою" пользу: он не так развит, чтобы сочувствовать каким-то общим нравственным началам. На практике нравственная утопия демонстрирует свою беспомощность. Точно так же и в "совершенно постороннем" споре о "благотворительности", который развернулся в стенах небольшого имения, сооружаемого на "новых" -- и открыто прагматических -- началах, сама обстановка Степановки должна была демонстрировать вопиющую бессмысленность подобных "абстрактных" утопий.
Еще менее применимой к фетовской практике русского фермера была "западническая" позиция Тургенева -- что Фет тоже прямо демонстрирует. Вслед за упомянутым эпизодом о посещении Хоря, напоминающим о тургеневском рассказе "Хорь и Калиныч", Фет помещает в "Заметках..." главку "Филипп и Тит", где выводит два несколько иных крестьянских типа: Тит -- олицетворение доброты, честности и забитости, трудно добывающий свой хлеб, и Филипп -- вороватый и жуликоватый, готовый "по злобе" много зла наделать, но именно вследствие этих черт характера лучше приспособленный к современным условиям жизни. А будущее, кажется, не за безответным Титом, а как раз за Филиппом. Абстрактное упование на "доброту" ничего, кроме вреда, в практике русского хозяйствования принести не может.
"Я ничего не сочинял, а старался добросовестно передать лично пережитое, указать на те, часто непобедимые препятствия, с которыми приходится бороться при осуществлении самого скромного земледельческого идеала. Затруднений и препятствий много,-- но где средства устранить их и сравнять дорогу всему земледельческому труду, этому главному, чтобы не сказать единственному, источнику нашего народного благосостояния?" Так Фет начинает заключительную главку своих "Заметок..." -- и вывод, к которому он приходит, явно неутешителен и пессимистичен.
Неутешителен он и с экономической точки зрения: Россия, начавшая эпоху "вольнонаемного труда" гораздо позднее, чем Запад,-- ничему не может научиться у Запада. "Что такое страна пролетариата в двух словах? Страна, где руки ищут работы, а работы нет. Что такое Россия? Страна, в которой необходимейшая работа ищет рук, а рук нет. Не очевидно ли, что у нас в настоящее время забота об устранении пролетариата не иное что, как заботы ленивого мальчика, который, вместо того чтобы учить латинские склонения, становится перед зеркалом и говорит: "Когда я буду большой, у меня вырастут усы и борода. Усы я буду завивать, как дяденька, а бакенбарды запущу, как у папаши". Действительно, при благоприятнейших условиях к умножению народонаселения и у нас лет через 500, может быть, вырастет борода пролетариата. Но что тогда будет, никто не знает, а если тогда будут журналы, то они на досуге побеседуют об этом предмете". Россия -- не Запад, и все рецепты "дяденьки" для нее бессмысленны. России самой приходится "ощупью" решать вдруг вставшие перед ее хозяйством экономические проблемы...
Еще важнее проблемы нравственные: "Наступило время, настоятельно требующее общего народного воспитания". А единственным путем этого воспитания, по глубокому убеждению Фета, вытекающему из содержания его очерков, может быть не путь милости, а путь закона. Ведь, в сущности, только и нужно, чтобы "оградить честный труд от беззаконных вторжений чужого произвола". Так, кажется, просто -- и так трудно исполнимо на практике, ибо этот путь требует ежеминутного, последовательного, капля за каплей, воздействия на народные -- на всех сословных уровнях -- "нравы", все еще определяющие движение российской "колымаги".
* * *
Общественная позиция Фета, естественно, не могла понравиться русским революционным демократам, бывшим "властителями дум" "эпохи реформ". Показательной стала уже серия выпадов против него Салтыкова-Щедрина, которые появились в четвертом, апрельском номере "Современника" за 1863 год в составе критико-публицистического цикла "Наша общественная жизнь". Этот цикл Щедрина печатался параллельно со знаменитым романом Чернышевского о "новых людях" -- и был воспринят Фетом как естественное отражение идеологической позиции этих "новых людей".
Столкнувшийся с множеством трудностей "переходного" времени, но окрыленный мечтою о налаживании рентабельного хозяйства, Фет решил быть до конца последовательным -- как в налаживании хозяйства, так и в литературном обобщении предпринятого им нового для России дела. Его первый цикл очерков имел читательский успех, и он продолжал их в следующем году -- в том же "Русском вестнике", но уже под заглавием "Из деревни". Продолжение цикла оказалось более публицистичным, поскольку определились уже и сторонники, и противники автора. Рассказ о хозяйственных предприятиях предварялся двумя важными для "сельского хозяина" главками: "I. Кому следует гласно обсуждать возникающие вопросы новой земледельческой деятельности" и "II. Литератор".
В первой главке проводилась мысль о необходимости законодательной поддержки среднего землевладельца, непосредственно живущего на земле, заинтересованного в улучшении ее обработки и вовсе не "отдаленного" от крестьянских нужд: "Говоря о землевладельцах, я имею в виду общие интересы обеих, пока еще недоумевающих сторон: дворян и крестьян. Те и другие пока единственные землевладельцы в России, и последние, с каждою, можно сказать, минутой, яснее и яснее понимая все благо совершившегося преобразования, все более и более зреют для нравственной солидарности с другим классом землевладельцев". На эту "нравственную солидарность", однако, посягают "кабинетные социалисты", "плохие деятели и самые некомпетентные судьи собственного дела", которые привыкли "тешиться" над помещиком, хотя "большая часть производительной почвы находится в руках этого класса, и нельзя никакими риторскими воркованиями зашептать эту жизненную силу, как невозможно заклинаниями заставить самую мелкую звезду опоздать хотя на миг против календаря".
Во второй главке появляется фигура "присяжного русского литератора" -- тип, который позднее назовут "либеральной жандармерией". "Русский литератор" привык "привешивать" ко всякой живой картине "мочальный хвост" известной общественной идеи -- а нужно ли это в современном мире? "Если положение помещиков, дававшее им еще в недавнее время возможность притеснять подчиненное им сословие, служило объяснением всех Оксан, вырываемых из семей, и Ванек, колотимых барами, завладевших нашею литературой, то теперь -- против кого направлены подобные выходки? Браните и помещика, если он вам попадется под руку, но браните его как человека, потому что бранить его как помещика в настоящее время не только бессмысленно, но и скучно. Долго ли еще пережевывать эту жвачку? <...> Дело землевладельцев было всегда и везде делом великим. А теперь оно более чем когда-либо важно и значительно для всего государственного организма".
В пореформенное время "нехороший" помещик -- как объект, над которым привык "тешиться" литератор -- отходит: это уже не современный "мочальный хвост". Демократическая идеология 60-х годов перестает быть той "опорой", от которой может "оттолкнуться" "средний" литератор -- Фет указал здесь яркую беду писателей пореформенной эпохи, создавшую, в сущности, литературное "безвременье". Литератору остается другое: "на всякий современный вопрос отвечать: veto": "Как выражение сознательной косности, veto литератора еще не оскорбляло бы нравственного чувства; но оно возмутительно своим притоком -- струею демократизма в самом циническом значении этого слова. <...> Это тот мотив, который в парижском театре для черни заставляет блузников выгонять чисто одетого человека из партера огрызками яблок".
Фетовские рассуждения о "литераторе" были чрезвычайно уместны и пришлись как раз ко времени. Тот же И. П. Борисов (которому Фет прочитал продолжение своих "деревенских" очерков еще в рукописи) с восторгом заметил в письме к Тургеневу от 19 февраля 1863 года: "Прочел он мне несколько глав своих записок -- мало сказать, что они интересны,-- в них фетовщина прелестная. Особенно хороша глава о литераторах. Вы так и видите, к кому он подбирается и какому воробью готовит камень, ну, вероятно, и они поклюют его поля <...>" { Тургеневский сб. Вып. 4. С. 372.}. Мудрый Иван Петрович как в воду глядел...
Далее в очерках "сельский хозяин" Фет приводит серию живых и конкретных примеров, свидетельствующих о том, что "переходное" законодательство не отработало еще внутреннего "механизма" полюбовного разрешения постоянно возникающих конфликтов между участниками "вольнонаемного труда" -- крестьянами, которые нанимаются, и помещиками, которые платят деньги. Эти примеры -- несомненные "мелочи", но отражают что-то общее, важное:
-- волостной старшина выдал крестьянину ложное свидетельство о том, что будущий работник свободен и никуда не нанялся (дабы крестьянин, успев получить от нанимателя задаток, имел возможность не отрабатывать его), а хозяин так и не мог найти рычагов воздействия, чтобы лжесвидетеля хоть как-то наказали (тут же Фет приводит подобный пример из собственной военной службы: в его случае "незаконная подпись" неизбежно повлекла бы наказание); -- "работник Семен", нанятый помещиком, не отработал из данного ему задатка 11-ти рублей серебром, и обманутый наниматель, стремясь добиться справедливости, принужден был потратить много сил и хлопот;-- хозяин соседнего постоялого двора выпустил к нему на пшеничную зелень гусей с гусенятами, и помещику пришлось особенно изощриться, чтобы наказать "мошенника" за потраву и "полюбовно" решить дело, положив штраф не деньгами, а продуктами.
И так далее. Фет подчеркивает, что все это -- ежедневные "мелочи". Но они-то и есть самое главное в хозяйстве: без четкой законодательной регуляции всех этих мелочей не создать естественного порядка нового, невиданного в России, вольнонаемного сельскохозяйственного труда. Именно здесь -- в рутинных лжесвидетельствах, обманах, потравах -- и скрываются те "ямы", от которых надо избавить "многие тысячи" последователей...
Салтыков-Щедрин, выступивший с гневной отповедью Фету, вполне понимает эту направленность фетовских очерков. Но тут же переворачивает ситуацию навыворот, стремясь продемонстрировать неосновательность его притязаний. Из всех описанных автором очерков "Из деревни" мелочей (а всего в этой, второй серии очерков -- 14 главок, зафиксировавших множество "ежедневных" эпизодов деревенской жизни) сатирик останавливается на "работнике Семене" и на эпизоде с гусями. И тут же назидательно заявляет: литературе "нет никакого дела не только до 11 рублей, но даже если б у вас чуть-чуть не пропали и все 20 рублей, данные вами работнику Семену в задаток, ибо она разрабатывает общие вопросы жизни, а не четвертаковые". И тут же сравнивает рассуждения Фета с жалобами курицы, "у которой другая курица отняла хлебное зерно".
Несчастные "чуть-чуть не пропавшие 11 руб." Щедрин на трех журнальных страничках повторяет семь раз -- перед нами явная и намеренная сатирическая уловка. Ему почему-то нужно выставить Фета этаким недалеким, жадным и мелочным "старосветским помещиком" -- он даже сопровождает это наблюдение неким философическим рассуждением: "Есть люди, которые обнаруживают необычайную твердость характера и верность каким-то принципам, особенно когда идет речь о мелочах" { Салтыков-Щедрин M. E. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. С. 62--63.}.
К представлению о мелочном русском барине прибавляется и представление о туповатой жестокости: тут же Щедрин предлагает устроить "наказание": "повесить Семена или содрать с него шкуру". И призывает уповать на "власти": "...все ваши сетования именно оттого происходят, что вы приступили к хозяйничанью не столько с знанием дела, сколько с твердою уверенностью, что при вас завсегда будет находиться становой пристав...". Но ведь Фет как раз рисовал такого рода ситуацию, в которой и "становой пристав" бессилен!
Щедрин подменяет поставленную Фетом проблему. Тот писал о "неравенстве перед законом" -- Щедрин бичует имущественное неравенство: "Вы имеете и лошадь, и корову, и овцу, полиция видит это и описывает и продает их; работник Семен не имеет ни лошади, ни коровы, ни овцы -- полиция не видит их, следовательно, не имеет возможности ни описать, ни продать их. Что ж ей делать? не зарезать же, в самом деле, Семена!" {Там же. С. 64--65.}.
"Работник Семен" в истолковании Щедрина приобретает даже некоторые символические очертания -- между тем в том "эпизоде", который посвятил ему Фет, Семен вовсе не являлся таким уж неимущим: просто ленивый работник ("И лошадь ему запряги, и воз утяни веревкой; словом сказать, ему надо дядек"), который мешает прежде всего другим рабочим в той же "экономии", да к тому же еще и плут ("у соседнего мужика попался хозяину с украденными у него же хомутами") -- один из многочисленных примеров "нечестности" в трудовых отношениях. Фет ратует именно за "честность" этих отношений, ищет возможности "полюбовного" разрешения неизбежных конфликтов (таковое разрешение он и нашел в эпизоде с гусями) -- Щедрин выносит категорию "честности" за скобки и, принимая за главное социальные условия, готов для неизбежного соблюдения "нравственности" обвинить во всех грехах самого Фета: это "человек благодушный, простодушный и прекраснодушный", не представляющий себе истинного положения трудового народа, "он философствует словосочинительно" и "на грех себе сделался публицистом"...
Главным же из того, что действительно осуществил в этом сатирическом памфлете Щедрин, было конструирование особенной литературной репутации Фета -- той репутации, что и посейчас жива в иных литературоведческих штудиях. Щедрин, надо подчеркнуть, блистательно уловил те возможности, которые представляла личность "нежного поэта", занявшегося фермерским хозяйствованием. Фет и его очерки, как подчеркивала А. А. Жук в комментарии к сочинениям Щедрина, оказались только "ближайшим поводом" для сатирических обличений {Там же. С. 588.} -- но "поводом", нанесшим непоправимый урон восприятию личности Фета в истории русской литературы. За Фета-"крепостника" взялось "Русское слово": выпад Варфоломея Зайцева в No 8, а в следующем номере -- большая статья Д. Д. Минаева "Лирическое худосочие". В последней статье "работник Семен" поминался не только в прозе, но и в стихах, пародирующих фетовское "Шепот, робкое дыханье...":
От дворовых нет поклона,
Шапки набекрень,
И работника Семена
Плутовство и лень.
Наконец, Д. И. Писарев поставил на созданном Щедриным "клейме" на образе Фета жирную точку: "Работник Семен -- лицо замечательное. Он непременно войдет в историю русской литературы, потому что ему назначено было Провидением показать нам оборотную сторону медали в самом яром представителе томной лирики. Благодаря работнику Семену, мы увидели в нежном поэте, порхающем с цветка на цветок, расчетливого хозяина, солидного bourgeois и мелкого человека. <...> Такова должна быть непременно изнанка каждого поэта, воспевающего "шепот, робкое дыханье, трели соловья"" { Писарев Д. И. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1956. С. 96.}.
Таким образом на литературной репутации Афанасия Фета образовалось "пятно", от которого он так и не смог "отмыться". Тот же Борисов констатировал (в письме к Тургеневу от 28 октября 1863 г.): "Статьи Фета "Из деревни" всех очень интересуют, а иных приводят в ярость <...> Но что делать, все-таки Фет поет правду, и наши мировые учреждения на первое время уже отслужили -- пора им на упокой,-- а умирать-то никому не хочется, особенно кому дают хорошее жалованье" { Тургеневский сб. Вып. 4. С. 383.}. Тургенев охарактеризовал очерки Фета с дипломатической тонкостью: "Правда, просто и умно рассказанная, имеет особенную прелесть" {Письмо к Фету от 14 (26) июля 1864 // Тургенев. Письма. Т. 5. С. 274.}. Правда, "почитатели" фетовской "хозяйственной" правды имели несколько иные интересы и намерения, чем почитатели поэзии.
* * *
Ярость, вызванная "правдой" Фета, кажется, и остановила публикацию его "деревенских" очерков. 26 февраля 1865 года И. П. Борисов сообщает Тургеневу о тех новых очерках, которые Фет написал после 1864 года: "Но новые его рассказы из деревни -- прелесть. Истинны, умны и твердо спокойны без раздражения". И -- через год, в письме от 24 февраля 1866 года: "Фет "Из деревни" еще не послал Каткову -- очень интересная" { Тургеневский сб. Вып. 5. С. 487, 512.}. Но как бы ни были "интересны" и "прелестны" новые очерки, продолжения их в "Русском вестнике" после 1864 года так и не появилось: Фет публикует их несколько позднее и уже не в столь популярных журналах -- в 1868 году в "Литературной библиотеке" и в 1871 году в кашпиревской "Заре"... До какого-то логического конца он эти публицистические мемуары так и не довел -- да и к чему?..
Литературное "пятно" на фетовской репутации осталось даже и тогда, когда непосредственный повод для его создания -- статьи "Из деревни" -- в русском обществе подзабылись. Публицистические обвинения обернулись слухами; повторять эти слухи о "Фете-крепостнике" сделалось хорошим тоном. Щедрин, избравший очерки Фета в качестве "отрицательного повода" для выражения собственных демократических идей, оказался творцом негативного "личностного" мифа о Фете-"крепостнике", мифа, благополучно дожившего до нашего времени.
Когда Фет умер (в 1892 г.), H. H. Страхов писал жене Льва Толстого Софье Андреевне: "Для Фета смерть была, конечно, избавлением... Последние годы были ему очень тяжелы; он говорил мне, что иногда по часу он сидит совершенно одурелый, ни о чем не думая и ничего не понимая <...> Он был сильный человек, всю жизнь боролся и достиг всего, чего хотел: завоевал себе имя, богатство, литературную знаменитость и место в высшем свете, даже при дворе. Все это он ценил и всем этим наслаждался, но я уверен, что всего дороже на свете ему были его стихи и что он знал: их прелесть несравненна, самые вершины поэзии. Чем дальше, тем больше будут это понимать и другие. Знаете ли, иногда всякие люди и дела мне кажутся несуществующими, как будто призраками и тенями; но, встречаясь с Фетом, можно было отдохнуть от этого тяжелого чувства: Фет был несомненная и яркая действительность" {Новый мир. 1978. No 8. С. 133. Курсив наш.-- В. К. }.
Страхов был приятелем Фета в течение последних пятнадцати лет. Еще в пору раннего знакомства Фет сравнивал его, известнейшего критика, с "куском круглого, душистого мыла, которое не способно никому резать руки" -- но способно менять свою конфигурацию в зависимости от того, с кем общается. Страхов оставил после себя самые разные оценки личности Фета, говорил о нем немало неприятного (в письмах к Льву Толстому, например) и много чрезвычайно лестного. В данном случае, может быть, под влиянием трагической минуты (письмо написано сразу же после похорон Фета) его приятель выделил именно те грани его личности, которые объясняют и его место в ряду окружающих людей (а окружали Фета -- так уж выходило -- всю жизнь люди незаурядные).
Во-первых, если рассматривать Фета в ряду "поэтов" (поэтов такого масштаба, как Лермонтов, Некрасов или Тютчев), то даже в этом ряду он выделялся как сильный человек, если следовать известному американскому выражению -- self-made man.
Во-вторых, если рассматривать Фета в ряду "сильных людей" России того времени (таких, например, как знаменитые реформаторы братья Милютины, как купец В. А. Кокорев или помещик-славянофил А. И. Кошелев), то и из этого ряда Фет опять-таки выламывается как поэт.
В-третьих, это был редкий случай, когда поэт изначально сознавал, что он поэт, "и поэт истинный" -- ив этом смысле не нуждался ни в каких особенных "откровениях" со стороны "знатоков", оценивающих его дарование. Он был сам по себе несомненная и яркая действительность -- и предназначал свою духовную деятельность тому настоящему, которое ориентировалось на будущее.
Как "сильный человек" в ряду поэтов Фет сразу же определил для себя такую модель поведения, которая отграничивала его от других поэтов. Эту "модель" кратчайшим образом определил тот же Страхов в 1880 году: "Простой и добрый человек" {Переписка Л. Н. Толстого с H. H. Страховым. СПб., 1914. С. 204.}. Собственно, те же грани натуры Фета выделил и Лев Толстой четвертью века ранее. Едва познакомившись с поэтом, он записал в дневнике: "Фет -- душка и славный талант". Эта запись датируется 12 мая 1856 года. И -- через полтора года: "Пришел Фет, добродушный" { Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 153, 193.}.
Эти же грани фетовской натуры, только по-иному, воспринял и Некрасов: в период активного общения молодых еще поэтов в Петербурге он заметил в письме к Тургеневу: "Если б Фет был немного меньше хорош и наивен, он бы меня бесил страшно; да, ненадломленный! " { Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 10 т. Т. 10. М., 1952. С. 275.}. Поэт выделил в поэте-современнике характеристическую черту "ненадломленности". Этого нельзя сказать о самом Некрасове, "изломанном" жизнью,-- но Фет, которого, к слову сказать, жизнь "ломала" никак не меньше, выделялся именно этой чертой, которая, между прочим, и организовывала его особенную простоту и доброту.
Даже те люди, которые никак не хотели признать своеобразной "мудрости" Фета (тот же Страхов видел в нем только "дебри речей и понятий"), странным образом "разделяли" между собою его неприемлемый "образ мыслей" и прекрасную "натуру". Когда после кончины Фета Страхов должен был выпускать собрание его стихов, он заметил: "Волей-неволей пришлось взяться за наследство несравненного поэта, никуда не годного по образу мыслей, и очень недурного человека" {Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 422.}.
Политические воззрения самого Фета не укладывались ни в одну "партию". Тургенев считал его "славянофилом", то есть человеком, придерживавшимся противоположных, по сравнению с ним, "западником", общественных взглядов. Правда, Герцен, познакомившись с первой статьей Фета в "Русском вестнике", предположил, что он не примыкает ни к какой из существующих "партий", а собирается создать новую партию "усталых от народа" {Переписка И. С. Тургенева. Т. 1. С. 238.}. Когда Тургенев в конце 1874 года решил "разойтись" с Фетом, то объяснил этот шаг несходством идеологических воззрений и в конце концов пожелал поэту "всех возможных благ и преуспеяния в обществе гг. Маркевичей, Каткова и других ejusdem farinae" { Тургенев. Письма. Т. 10. С. 334.}. Но с этими "другими" Фет, между тем, никогда не сближался -- и те, кажется, числили его в "тургеневском" стане.
А Фет не был "ни в каком" стане. Показателен его ответ на известное письмо Тургенева от 12 января 1875 года. Всматриваясь в историю их с Тургеневым четвертьвековой дружбы, Фет уточняет: "Сошлись мы с Вами вследствие тождества не социальных, а художественных инстинктов. Вы знаете, как я дорожил в Вас этим качеством, упрямо закрывая глаза перед другими". "Вы могли бы прогнать старика-дядю,-- продолжает далее Фет,-- не обижая его; Вы могли бы разойтись с Толстым, со мною и вообще с человеком из противуположного лагеря, не меряясь обидами; но это значило бы, что действительно боишься руки замарать. Нечего церемониться с человеком, стоящим, по смыслу статьи Тютчева "Россия и революция", в противуположном с нами лагере. Мы, начиная с самого Тютчева, считаем наших противников заблуждающимися; они нас ругают подлецами.-- Таков дух самого лагеря" { Фет А.А. Соч. Т. 2. С. 210--213.}.
"Дух" какого бы то ни было "лагеря" вообще был противен Фету: он предпочитал строить свои отношения с людьми вне зависимости от "лагерей". Это был особенный ум, который Лев Толстой еще в середине 1860-х годов назвал, с подачи самого Фета, умом сердца, отделив его от ума ума (И. Л. Толстой считал, что Толстой и Фет "одинаково думали умом сердца"). Этот ум сердца предполагал прежде всего опору не на абстрактные понятия, а на житейскую практику, сформировавшуюся на огромном опыте собственных жизненных лишений и "преодолений". Он и здесь оставался "мудрецом", знавшим цену не только словам, но и людям. Раз навсегда сформировав свою жизненную позицию и свое мнение по какому-либо отвлеченному вопросу, он всегда готов был откровенно высказать ее любому человеку, к нему обратившемуся,-- но умел и "замолчать" в виду ненужности какого-то "говорения". Все "отвлеченные понятия" для развитого "ума сердца" становились ненужными условностями.
В августе 1891 года, за год с небольшим до смерти, Фет напечатал в "Московских ведомостях" статью о постигшем Россию неурожае и голоде (под заглавием "Гром не грянет -- мужик не перекрестится"), где выступил с критикой существующих форм помощи голодающим крестьянам. Эта статья удостоилась критики суворинского "Нового времени"; смысл критики сводился к тому, что "нежному и мечтательному поэту" не пристало судить о таких практических вещах, требующих деятельного вмешательства практиков. В ноябре Фет ответил большой статьей, в которой, в частности, коснулся и собственной поэтической позиции.
"Поэт до старости, подобно ребенку, витает в мире несбыточных грез и с поэтической стороны совершенно законно говорит:
Я царь, я раб, я червь, я Бог.
Но, с другой стороны, человек, вынужденный в продолжение тринадцатилетней службы ответственно заведовать отдельными частями и исполнять в продолжение 11 лет должность участкового мирового судьи, которому пришлось раздавать нуждающимся в хлебе крестьянам его участка собранные им деньги и затем устроить на эти деньги во Мценском уезде земскую больницу, по сей день существующую,-- такой человек не может быть ни совершенно незнаком с крестьянским бытом, ни равнодушным к их благосостоянию. Излишне говорить, что мы упоминаем и о стихотворной, и о практической своей деятельности только с целью указать на право подачи голоса в вопросах народной жизни. Между тем и стихотворца, и земца в нашем лице постигла равная участь".
Поэта Фета всю жизнь упрекали за то, что он рассуждает как "земец", а "земца" Шеншина -- за его поэтические претензии. "Новое время",-- замечает Фет,-- укоризненно обозвало его "суровым реалистом". Он сам готов, в свою очередь, принять это называние: "Ведь и игрушечный царь не вечно шествует в триумфе, а, подходя к молочной кашке или мягкой булке, превращается в самого несомненного реалиста". В житейской практике "разум человеческий довольствуется разговорною и быстрою речью" -- песня же является тогда, когда в жизни возникает отторжение от "житейского" разума: "Над новорожденным поют, поют при апогее его развития, на свадьбе, поют и при его погребении; поют, идя с тяжелой денной работы, поют солдаты, возвращаясь с горячего учения, а иногда идя на штурм. Реальность песни заключается не в истине высказанных мыслей, а в истине выраженного чувства. Если песня бьет по сердечной струне слушателя, то она истина и правда. В противном случае она ненужная парадная форма будничной мысли. Вот что можем мы сказать в защиту поэзии" {Там же. С. 174--176.}.
Такую же поэтическую "печать" несут на себе "деревенские" очерки Афанасия Фета -- человека, противостоявшего какой бы то ни было литературной или общественной доктрине.
ИЗ ДЕРЕВНИ
Заметки о вольнонаемном труде
Впервые: PB. 1862. Т. 38. No 3 (март). С. 358--379; No 5 (май). С. 219--273. Подпись: "А. Фет".
Первые очерки будущего цикла были написаны Фетом сразу же по завершении первого земледельческого года в Степановке -- в начале декабря 1861. Об их чтении в родственном кругу и о том, что они предназначены для PB, сообщал И. П. Борисов (см. выше). В том же письме (от 25 дек. 1861) отмечается особенно приподнятое душевное состояние Фета после завершения этого первого земледельческого года: "Не знаю, милейший Иван Сергеевич, испытываете ли Вы то наслаждение, какое вот я двадцать лет от нашего натурального лирика. И чем плач его слышится сильнее, тем лучше для него. Без этого нет ему и жизни. <...> Посибаритничать он может только минуту где-нибудь в Спасском или на охоте где-нибудь в лесу, но не долго -- нужно или в эскадрон или в Степановку" (Тургеневский сб. Вып. 3. Л., 1967. С. 354--355). В следующем письме (от 22 февр. 1862) сообщается о том же замысле: "Фет уже возвратился и сиплым голосом рассказывает про Москву и всякие свои в ней похождения. На пути он три дня прогостил у Вас в Спасском и едва несколько деньков у нас в Новоселках. В Степановку! в Степановку! Но, на счастье наше, нужно было ему заняться окончанием своей статьи в "Р<усском> вестн<ике>", и статью кончил и нас усладил" (Там же. С. 357). В письме от 14 марта Борисов сообщает Тургеневу о своем посещении Степановки, в которую доехал "в ужаснейшую бурю по ухабам, зажорам, раскатам, колчаям, просовам и проч<им> прилагательным существующих наших дорог": "С умилением слушал, что все у них с приезда шло отлично, благоденствие и мирная тишина. <...> Читал он мне два стихотво<рения> новых -- "Ранняя весна", посланное Вам, и "К Тютчеву". Оба мне понравились -- напоминают молодого Фета и Весну, просыпающуюся под снегом. Вспоминали Вас, милый, добрый Иван Сергеевич. Ждем Вас -- ждали и детеныша, но и Фет еще не получил "Р<усский> в<естник>"" (Там же. С. 359, 360).
Помимо изменения первоначального авторского заглавия и переноса основного акцента на публицистику, редактор-издатель PB M. Н. Катков вмешался в фетовский текст, сократив и несколько изменив его. У Фета он был разделен на маленькие главки-миниатюры и скомпонован, по-видимому, в две части. Несмотря на то, что в журнале очерк был разделен на две публикации, порядок представления главок оказался нарушен, что видно хотя бы из "сбитой" нумерации отрывков (возникшей, по всей видимости, из-за небрежности корректора). Сначала, в мартовской книжке, после небольшого введения, представлены главки I--IV ("Осмотр имений", "Покупка", "Необходимое устройство" и "Осенние хлопоты"); в майской же книжке начинается показательная путаница. Как "продолжение" идет главка V ("Приближение зимы" -- в этой главке содержится указание на "окончание заметок о первом, кратковременном, но тем не менее хлопотливом сезоне"); после нее следуют главки VII ("Зимняя деятельность") и VIII ("Контракт"). После этого, без какого-либо обозначения, следуют главки с III ("Весенние затруднения") по XII ("Вопрос"). Указание на финал заметок между тем содержится ранее их действительного окончания: в конце главки XI ("Федот и праздник Михаила Архангела"): "Я очень рад, что пришлось окончить мои заметки рассказом об этом отрадном факте...". По этой корректорской небрежности можно установить, что, вероятно, у Фета (рукопись которого до нас не дошла) эти очерки были разделены на две части (с отдельной нумерацией главок в каждой из них); Катков выкинул (возможно, и по цензурным причинам) главку VI первой части и главки I--II второй части (возможно, что и какие-то еще) -- и заставил Фета дописать публицистическое "заключение" (последняя главка). Напечатав эти очерки под "обыкновенным" для публицистической статьи заглавием, редактор PB переориентировал тем самым читательское восприятие. Перед читателем предстали дилетантские публицистические рассуждения известного поэта о трудностях по организации нового типа хозяйствования после крестьянской реформы -- и только. Возможно, поэтому первый цикл очерков Фета не обратил на себя внимания критики и читателей и прошел почти не замеченным.
Стр. 121. Авторитет умер, да здравствует авторитет! -- Аллюзия на франц. выражение: "Король умер, да здравствует король!" ("Le roi est mort, vive le roi!") -- с ним обращались к народу, извещая о смерти короля и вступлении на престол его преемника.
Года за три еще до манифеста...-- Имеется в виду Манифест 1861 об освобождении крепостных.
Стр. 122. ...сестры моей Б<орисовой>.-- Младшая сестра Фета Надежда Афанасьевна Шеншина (1832--1870) в янв. 1858 вышла замуж за Ивана Петровича Борисова (1824--1871), который воспитывался в имении Шеншиных Новоселки Мценского у. Орл. губ. и рано стал одним из ближайших приятелей поэта (после трагической гибели отца, убитого собственными крепостными, отец Фета А. Н. Шеншин стал опекуном Борисова). После смерти отца Н. А. Шеншина получила Новоселки, и Борисовы поселились в родовой усадьбе, в которую периодически приезжал и Фет с женой. Сестра Фета была больна наследственной психической болезнью, которая к началу 1860-х приняла хроническую форму; Борисову пришлось поместить ее в больницу: сначала в Москве, а с 1864 -- в Петербурге, где она и скончалась. Позднее в воспоминаниях Фет так описал свое состояние в Новоселках в 1860 : "В Новоселках, за исключением отсутствия хозяйки, ничто не изменилось; но это отсутствие тяготело на всех гораздо более, чем если бы причинялось смертью. Как правы утверждавшие, что люди руководствуются волей, а .не разумом. О любом больном, даже об усопшем, не стесняясь говорят близким людям и даже детям, но о душевнобольном упорно молчат. Это-то невольное молчание так тяготит всех близких. По крайней мере, я лично все более проникался сознанием шаткости нашего пребывания в Новоселках, и мысль -- отыскать несомненное местопребывание, возникшая во мне с первою болезнью сестры,-- стала настоятельно требовать неотложного осуществления" (MB. Ч. 1. С. 326).
Вкруг тебя с ревом пасутся коровы".-- Цитата из оды Горация "К Помпею Гросфу" (II, 16), переведенной Фетом в 1856.
Представился случай купить имение под Серпуховом.-- Ср. в MB: "Под влиянием городской и материальной тесноты всякий мало-мальски чистенький уголок казался мне раем; и в продолжение последних трех месяцев, присмотрев небольшое серпуховское именьице, я платил жалованье будущему в нем приказчику. Конечно, надо благодарить судьбу, что покупка эта, подобно многим другим, не состоялась..." (MB. Ч. 1. С. 326). Как видно из письма И. П. Борисова к Тургеневу от 8 окт. 1860, владельцем серпуховского имения был помещик В. К. Ржевский: "Фет чумел и нас всех доводил до отчаяния отчаянными покушениями купить землю во что бы то ни стало, какую ни попало, где бы ни было. Николай Николаевич, Ваш дядя (Н. Н. Тургенев (1795--1881), дядя писателя, управлявший его имениями.-- В. К.), принимал живейшее участие и написал целый трактат, чтобы не покупать у Ржевского. Марья Петровна (урожд. Боткина (1828--1894), жена Фета.-- В. К.) проливала слезы ручьями. Я, истощив все убеждения, дошел до озлобления и начинал отчаиваться, что человек вот-вот изгадит себе всю свою независимую и обеспеченную жизнь, но случай помог, и слава Богу, что попалось это имение, хотя далеко от нас, но с ним он справится и над ним отдохнет от мучительной праздной жизни" (Тургеневский сб. Вып. 3. С. 338).
Десятина -- русская поземельная мера площади; в 1753 была установлена "казенная десятина": 80 х 30 или 60 х 40 сажен = 2 400 кв. сажен, или 1, 09 га.
Копна -- мера сжатого хлеба, состоявшая из 4 крестцов по 13 снопов в каждом. Четверть -- мера сыпучих тел, равная 8 мерам (четверикам) или 8 пудам ржи (пуд = 16,38 кг).
Стр. 123. Вспомнив, что Т<ургенев>, зная мою опытность в сельском хозяйстве...-- Тургенев был противником "земледельческих" увлечений Фета и всячески отговаривал его от "фермерских" занятий. О Н. Н. Тургеневе см. выше.
...у родственника моего Ш<еншина>...-- Александр Никитич Шеншин (1814--1872) -- владелец имения Ивановское (в 7 верстах от Степановки), орловский помещик, женатый на сестре Фета Любови Афанасьевне (1824--1879). Ср. в позднейших воспоминаниях: "Во времена моего студенчества берега реки Неручи, отделяющей на юго-востоке Мценский уезд от Малоархангельского, слыли обетованной страной для ружейных охотников. Мало-помалу безалаберная охота и осушение болот оставили Неручи только славное имя, произносимое ныне без всякого волнения. В конце июля 1860 года я по старой памяти отправился из Новоселок на Неручь на охоту, избрав главным центром сельцо Ивановское, имение моего зятя А. Н. Ш<еншин>а, женатого на родной сестре моей Любеньке. Они видимо обрадовались моему приезду и старались по возможности устроить меня поудобнее. Несмотря на очевидную практичность и опытность в хозяйстве, Александр Никитич видимо не мог выпутаться из петель долгов, которые успел надеть на свою и женину шею в первое время их женитьбы, при устройстве полной усадьбы на земле, которой не было. <...> Надо отдать справедливость Ш<еншин>м, что при постоянном денежном стеснении они оба умели вести дом образцово. Можно сказать, что все у них блистало чистотой, начиная со столового и постельного белья и кончая последнею тарелкой; и обычные четыре блюда за обедом в два часа и за ужином в восемь часов приготовлены были мастерски" (MB. Ч. 1. С. 340--341). Фет был дружен также и с его братом, Николаем Никитичем (1816--1879), жившим в имении Волково, в 12 верстах от Новоселок.
Стр. 124. Мебель какая-нибудь на время есть, а там из Москвы подвезут...-- И. П. Борисов в письме к Тургеневу от 8 окт. 1860 так описал первые шаги хозяйственной деятельности Фета в Степановке: "Тут все кувыркается -- и стройка, и охота на вальдшнепов, и копанье прудов, и балы, на которые он врывается и отплясывает с прежнею уланскою удалью, и вольнонаемные работники -- народ хитростный, забирающий вперед денежки, и -- ах! -- нету мебели. Но рояль из Сердобинки (так, по фамилии домовладелицы Сердобинской, именовалась московская квартира, где Феты жили до 1860 -- В. К.) перевезена уже в Степановку, и Марья Петровна теперь, верно, разыгрывает сонаты Бетховена -- и домик их принимает уютный, жилой вид среди этой степи, которую мы проезжали вместе по пути в Поныры" (Тургеневский сб. Вып. 3. С. 338--339).
Стр. 125. Когда мы сошлись в цене с продавцом, человеком, далеким от науки, но не от практики...-- Речь идет о сыне хозяйки имения, бывшей вольноотпущенной М. В. Афанасьевой. Орл. губ. вед. сообщали о совершении 11 авг. 1860 купчей крепости "на проданную мценскою мещанкою Мариною Васильевою Афанасьевою гвардии штабс-ротмистру Афанасию Афанасьеву Фет за 10 000 руб. ненаселенную 206 десят<ин> землю, состоящую Мценского уезда при селе Фроловке, в отхожей пустоши Степановской" (1861. Ч. офиц. No 3. 21 янв. С. 33, 37). См.: Кузьмина И. А. "Езда по клину и сосед А. Свинцов": попытка реального комментария // Афанасий Фет и русская литература: XX Фетовские чтения / Под ред. Н. 3. Кокови-ной, М. В. Строганова. Курск, 2006. С. 96--97. Ранее Степановская пустошь при селе Фроловском принадлежала Константину Семеновичу Оловеникову (Там же. С. 97). "К началу XIX в. они (Оловениковы.-- Ред.) расселились по всей Орловской губернии, в Мценском же уезде проживали представители, по крайней мере, двух линий этой фамилии". Впоследствии Фет именовал Оловениковых Свинцовыми. (Там же. С. 98,104).
...разделить пашню на четыре поля, указав на убыточность трехпольной системы при вольнонаемном труде.-- Патриархальное трехпольное хозяйство предполагало деление возделываемой земли на три части: одно поле под озимым посевом, другое под яровым, третье -- под паром. При введении севооборота пахотно пригодные земли разбиваются на определенное число (обычно от 4 до 11-- 12) равновеликих полей, посадка различных сельскохозяйственных культур на которых чередуется в зависимости от качества земель и нужд хозяйства. При четырехполье обычно вводилось еще и травосеяние: перед пшеницей поле засевается клевером, удобряющим почву.
Фунт равен 409,5 г.
Штоф равен 1,23 л.
Стр. 126. Экономия -- зд. в значении "хозяйство".
Стр. 127. Ну ты.Андрон, живешь до заговин...-- Имеется в виду т. н. "зимнее заговенье", т. е. начало Филипповского (Рождественского) поста, который начинался в день Филиппа Апостола (15 нояб. ст. ст.) и заканчивался накануне Рождества (24 дек.).
Стр. 129. Воз -- мера объема некоторых сельскохозяйственных продуктов: сена, навоза, хвороста и т. п. Воз сена равнялся 0,125 куб. сажени, воз навоза -- 0,1 куб. сажени.
Стр. 130.... явился подрядчик-копач, бессрочный солдат Михайло...-- "Бессрочными" (точнее: "бессрочно-отпускными") называли военнослужащих, числящихся в отпуску от службы, но без определенного срока, а впредь до призыва.
Копачи -- Через 15 лет после Фета А. Н. Энгельгардт в очерках "Из деревни" (1878) с восторгом писал об этой крестьянской специальности (в Смоленской губернии их называли "граборами"): "Специальность граборов -- земляные работы: рытье канав, прудов, погребов, отсыпка плотин, плантовка лугов, выкапывание торфяной земли, штыкование садов и огородов, отделка парков, словом -- все работы с заступом и тачкой. Но, если требуется, граборские артели исполняют и всякие другие хозяйственные работы: корчуют пни, деревья, кусты, косят, пашут, молотят, словом -- делают все, что потребуется в хозяйстве. Все хозяйственные работы граборы исполняют хорошо, потому что они сами хозяева и занимаются дома земледелием, а граборское дело служит им только подспорьем.
Исконные, старинные граборы, из поколения в поколение занимающиеся граборским делом, достигли в земляном деле высочайшей степени совершенства. Нужно видеть, как режет грабор землю, вырывая, например, прудок,-- сколько земли накладываетон на тачку, как везет тачку! Нужно видеть, как он обделывает дерном откосок! До какого совершенства, до какого изящества доведена работа! Грабор работает по видимому медленно: он тщательно осматривает место работы, как бы лучше подладиться, тщательно выбирает такой дерн, какой ему нужен, режет землю тихо, аккуратно, так, чтобы ни одной крошки не осталось, ни одной крошки не свалилось с заступа,-- он знает, что все это будет потеря работы, что все эти крошки придется опять поднять на ту же высоту, с которой они свалились. Нельзя не залюбоваться на граборскую работу, тем более что вы не видите, чтобы грабор делал особенные усилия, мучился на работе, особенно напрягал мускулы. Ничего этого нет. Он работает как будто шутя, как будто это очень легко: дерн, глыбы земли в пуд весом грабор отрезывает и выкидывает на тачку, точно режет ломтики сыру. Так это все легко делается, что кажется, и сам так бы сделал. Только тогда и поймешь, как трудна эта граборская работа, сколько она требует науки, когда со старым опытным грабором увидишь молодого, начинающего, недавно поступившего в артель. Старый уже выкидал свою дольку земли и сел трубочку покурить -- залогу делает, а молодой еще возится на своей дольке, и глыбы земли у него не такие, и земля крошится, и подчистки много, и тачку опрокинул, не довезя до конца доски, подчищать нужно. Старые позаложили, отдохнули, пора за новые дольки браться, а ему и отдохнуть некогда, потому что нужно выгнать столько же, сколько и другие товарищи артели. Положим, в артели каждый получает за то количество кубов земли, какое он вывез, но ведь сообща, совестно отставать от артели. И вот, нервно пососав трубочку, отдохнув всего какую-нибудь минуту, молодой грабор берется опять за заступ и спешит на свою дольку. Искусство граборов в земляном деле еще более ярко выделяется, если посмотреть на эту же работу, когда ее делают обыкновенные крестьяне, не граборы. Мне достаточно посмотреть на место, с которого брали землю, чтобы безошибочно определить, кто работал: граборы или крестьяне. Где брали землю неграборы, тотчас видно, что люди делали огромную массу непроизводительной работы, бесполезно растрачивали силу. Крестьяне, впрочем, за настоящие граборские работы никогда почти и не берутся, и если в деревне нужно вырыть канаву или пруд, то нанимают граборов.
Инструменты грабора, заступ и тачка,-- топор они употребляют очень редко и даже при корчевке кустов обыкновенно отсекают коренья заступом -- доведены ими до высокой степени совершенства. Применяет грабор эти инструменты опять-таки наисовершеннейшим образом, да оно и понятно, что человек, который совершенно точно знает, сколько на каком харче можно сработать, который считает, что на дешевой работе не стоит хорошо есть, такой человек не сделает лишнего взмаха заступом, не выкинет лишнего фунта земли и для выполнения каждой работы употребит минимум пудо-фунтов работы" (Энгельгардт А. Н. Письма из деревни. М., 1987. С. 165--167).
Стр. 131. Левиафан -- нечто огромное (от библ. хищного животного).
Стр. 132. Клеща -- клещй, клешни -- две деревянные половинки, составляющие основу хомута.
Стр. 133. Вот тебе записка к инспектору врачебной управы...-- Речь идет о бароне Петре Астафьевиче фон Май деле, приятеле и соученике Фета по Верро. Доктор Майдель лечил отца и сестру Фета Н. А. Борисову (см.: MB. Ч. I. С. 185-186).
Мушка -- то же, что "шпанская (испанская) мушка", "шпанский пластырь". Шпанская мушка (Lytta vesicatoria) -- род насекомых из отряда жуков, распространен в средней и юж. Европе, из сушеных ш. м., привозимых преимущественно из Испании, приготовляли порошок и наносили на пластырь, обладающий противонарывным свойством.
Стр. 135. А когда юхновец соглашался...-- Юхнов -- уездный город в Смоленской губ., жители которого издавна были известны как мастера отхожих промыслов, в частности земляных работ.
Рядчик -- второстепенный подрядчик, берущий на себя только поставку работников.
Аршин равен 0,7 м, а сажень -- 2,1 м.
Стр. 136. ...Карп, крестьянин барона Т<аубе>...-- Очевидно, речь идет о штабс-ротмистре бароне Егоре Борисовиче фон Таубе, проживавшем в сельце Неручь (Лукино, Бароново) на р. Неручь, ниже по течению от Фроловского, вотчины Оловениковых. Имение принадлежало жене Т. Александре Матвеевне, как и часть дер. Крутой (др. частью владели Оловениковы, непосредственные соседи Фета (см. Орл. губ. вед. 1856. 18 февр. No 7. С. 90; 1860. 5 нояб. No 45. С. 757).
Как пролавировал я между этими Сциллой и Харибдой...-- Персонажи "Одиссеи" Гомера, миф. морские чудовища, жившие в одном из проливов; имели по двенадцать ног и шесть голов с чудовищными пастями, которыми хватали и пожирали все живое. Одиссей сумел проплыть между Сциллой и Харибдой, потеряв шесть схваченных чудовищами спутников. Сцилла и Харибда стали нарицательным обозначением двух зол, неотвратимых и одинаково страшных.
Стр. 137. Амфион -- в др.-греч. миф. сын Зевса и Антиопы, музыкант; под звуки волшебной кифары, подаренной Амфиону богом Гермесом, камни сами укладывались в возводимые им стены Фив.
...и вы против эманцинации? -- В. И. Даль определяет "эманципацию" как "освобожденье от зависимости, подчиненности; полная воля, свобода" (Даль. Т. 4. С. 664); в 1850--1860-е так называли освобождение крестьян от крепостной зависимости.
Стр. 138. Свободный человек, несмотря ни на Венеру Милосскую, ни на Аполлона Бельведерского...-- Имеются в виду две знаменитые античные статуи, воспринятые в новое время как идеалы художественной красоты.
Стр. 139. Бабища кабацкая...-- Цитируется присловье народных сатирических песен (см., например, "Про дурня").
Стр. 142. Пешня -- железный лом с деревянной рукоятью; используется для скалывания льда, проделывания в нем лунок и проч.
Стр. 145. ...опытный хозяин, посоветовал мне обратиться к г. Вильсону...-- Имеется в виду механический завод в Москве по изготовлению сельскохозяйственных орудий, основанный в начале XIX в. англичанином Христофором Вильсоном; в 1802--1803 там начали изготавливать молотильные машины.
Стр. 146. Я застал столяров, грациозно полирующих присланную из Москвы мебель - и работа немедленно началась.-- Ср. в письме И. П. Борисова к Тургеневу от 27 февр. 1861: "Все поджидал Фета, но об нем ни слуху ни духу. С самого возвращения из Москвы ему удалось раз только заглянуть к нам из Степановки, и то на два дни, и исчез опять в своей степи. <...> К маю мес<яцу> он надеется управиться, и дом будет готов, и Марья Петровна будет уже хозяйничать в Степановке" (Тургеневский сб. Вып. 3. С. 349). Ср. в воспоминаниях: "Так как, с одной стороны, мы не имели права стеснять нашею мебелью московскую хозяйку, а с другой -- крестьяне не могли выжидать позднейшей ее отправки, то оказалось, что мебель и рояль прибыли в Степановку единовременно с паркетом, когда только что сняли соломенную крышу. А так как полы предстояло в то же время застилать паркетом, то приходилось с большинством мебели невероятно тесниться в единственном каретном сарае, размещая рояль и более дорогую мебель в двух комнатах, в которых полов менять не предстояло. Понятно, что, пробыв целый день на стройке, я ехал ночевать к зятю" (MB. Ч. 1. С. 364).
Попырка -- "побегушки, толчки, частая посылка" (Даль. Т. 3. С. 309).
Стр. 147. Оброть -- конская узда без удил и с одним поводом, для привязи.
Заведовав в продолжение пяти лет в качестве полкового адъютанта конным лазаретом...-- Фет исполнял должность полкового адъютанта Кирасирского Военного ордена полка с февр. 1849 до мая 1853.
Только поход во время венгерской кампании...-- Имеется в виду поход русских войск в 1849 для подавления революции в Венгрии.
Стр. 148. Однако воскресенье пришло, а море и не думало волноваться.-- Имеется в виду "прощеное воскресенье" 5 марта 1861, в которое крестьянам в церквах был объявлен Высочайший манифест об освобождении. Ср. рассказ о том же в воспоминаниях: "Помнится, в моих "Записках из деревни" я говорил о том мировом событии, которое, имея в виду исключительно сельскую среду, совершилось в ней на моих глазах. Понятно горячее любопытство вопросов, раздававшихся по этому поводу со всех сторон. Спрашивали, очевидно, люди-мыслители, не предвидевшие ничего, подобно самим деятелям. Все чувствовали, что произойдет нечто неслыханное, противоположное всему существующему, но что из этого выйдет -- предвидеть никто не мог. Полнейшую невозмутимость всей нашей сельской среды я могу себе объяснить только сравнением.
Мальчик, которому хорошо живется под родительским кровом, отправляется в далекую школу. Отец и мать и бабка обнимают его и плачут; будет ли ему лучше или хуже на чужбине -- никому не известно и всех менее ему самому. Но он смутно чувствует приближение свободы, и глаза его сухи; он не хочет и не может обсуждать своего будущего положения.
Я был у зятя в день объявления с церковного амвона Высочайшего манифеста об освобождении крестьян. В тот момент слишком было рано задаваться вопросами насчет всенародного значения события. Мы сами вне всяких соображений были исполнены совершенно детского любопытства и рассчитывали по минутам, когда обедня должна быть кончена и крестьяне успеют вернуться из церкви. Во втором часу дня Алекс<андр> Никит<ич>, взглянув во двор, крикнул: "А, вот и кончилось, ключник идет к амбару". Через две минуты ключник стоял в передней.
-- Ну что, Семен, слышали манифест?
-- Слышали, батюшка Лександр Микитич.
-- Ну, что же вам читал священник?
-- Да читал, чтоб еще больше супротив прежняго слухаться. Только и всего" (MB. Ч. 1. С. 365).
Нужный для построек песок отыскался в лугу крестьян деревни С***...-- Очевидно, речь идет о деревне, обозначенной в "Списке населенных мест..." под названием Никуличи (Степановский хутор), расположена при ручье Никуличе, в 57 верстах от Мценска. При том же ручье было и имение А. Н. Шеншина Ивановское (Мосоловка) (Списки населенных мест Российской империи, составленные и издаваемые Центральным статистическим комитетом Министерства внутренних дел. Т. XXIX. Орловская губерния. Список населенных мест по сведениям 1866 года / Обработано Н. Штиглицем. СПб., 1871. С. 170).
Стр. 150. ...тощую косматую корову, едва ли не из числа виденных фараоном во сне.-- См. в библейском рассказе об Иосифе: "По прошествии двух лет Фараону снилось: вот он стоит у реки; и вот вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике; но вот, после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров на берегу реки; и съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных" (Быт.: 41, 1--4).
Стр. 154. Данаиды -- в др.-греч. миф. 50 дочерей царя Даная, в наказание за убийство своих мужей в брачную ночь вечно наполняющие в Аиде водой дырявый сосуд.
Стр. 156. Последнее слово напоминает очаровательный рассказ Тургенева...-- Имеется в виду рассказ "Певцы" (1850) из "Записок охотника".
"Грустный вой песня русская".-- Слегка измененная цитата из "Домика в Коломне" (1830) А. С. Пушкина (строфа XV):
Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!
Начав за здравие, за упокой
Сведем как раз. Печалию согрета
Гармония и наших муз и дев.
Но нравится их жалобный напев.
Отгадай, моя родная...-- Ранний рус. городской романс (слова Евграфа Крузе, муз. А. Л. Гурилева, 1850), исполнявшийся то как "песня московских цыган", то как "простонародная песня" и положивший начало целой романсной традиции. Ср. текст романса:
Отгадай, моя родная,
Отчего я так грустна
И сижу всегда одна я
У раскрытого окна?
Отчего с такой заботой
Каждый день чего-то жду?
Каждый день ищу чего-то,
И чего-то не найду?
Лягу ли в постель -- не спится,
Мысли бродят вдалеке;
Голова моя кружится,
И сердечушко в тоске.
Отгадай, моя родная,--
То любовь или печаль?
Посмотри, я не больная,
А мне все чего-то жаль!
(Песни русских поэтов: В 2 т. Т. 2. Л., 1988. С. 357).
Стр. 156 -- 157. ...стих известной песни "и колокольчик дар Валдая", превращался: в "колокольчик гаргалгая"? -- Имеется в виду стих из известной песни на стихи Ф. Н. Глинки "Тройка" ("Сон русского на чужбине", 1825). То же явление подметил в начале 1870-х Ф. М. Достоевский, иронически предлагавший воспринимать сочетание "дар Валдая" в составе песни как глагольную форму (деепричастие) и, соответственно, представлял новый глагол "дарвалдаять": "Смешнее представить себе нельзя чего-нибудь, как Валдай, дарящий колокольчики. К тому же глагол этот известен всей России, трем поколениям, ибо все знают тройку удалую, она удержалась не только между культурными, но даже проникла и в стихийные силы России. <...> Но все, во всех слоях, пели дар Валдая не как дар Валдая, а как дарвалдая, то есть в виде глагола, изображающего что-то мотающееся и звенящее; можно говорить про всех мотающихся и звенящих -- он дарвалдает. Можно даже сделать существительное "дарвалдай"..." (Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В30 т. Т. 21. Л., 1980. С. 264).
Стр. 158. Кичка -- сложный головной убор замужней женщины с выступами (рогами) впереди.
...подобно обозникам г. Успенского...-- Имеются в виду персонажи рассказа Н. В. Успенского "Обоз" (Совр. 1860. No 3), тупые и забитые крестьяне, которые никак не могут сосчитать деньги, находящиеся в собственных кошелях.
...увязнувшей колымаге, о которой была как-то речь в газете "День"...-- Далее пересказывается притча, изложенная в передовой статье И. С. Аксакова в издаваемой и редактируемой им газете "День" 15 окт. 1861. См. вступ. статью.
Стр. 159. Хорь -- персонаж первого очерка "Записок охотника" Тургенева "Хорь и Калиныч" (1846), действительно существовавшее лицо из деревни Хорёвка Жиздринского уезда Калужской губернии. После Тургенева и Фета о нем писал журналист И. А. Баталии в заметке "50-летие "Хоря и Калиныча"" (Утро. 1897.18 янв.).
Стр. 162. Я сам-друг с тобою...-- Цитата из ст-ния А. В. Кольцова "Песня пахаря" (1831):
Весело на пашне;
Ну, тащися, сивка!
Я сам-друг с тобою,
Слуга и хозяин.
Стр. 163. Там была красненькая, синенькая да рубль серебром.-- Красненькой называли в просторечии десятирублевый кредитный билет, синенькой -- пятирублевый.
Стр. 164. Я объяснил становому дело...-- Становой пристав -- Гавриил Тихонович Бережецкий (см. письмо И. П. Борисова к Фету от 22 дек. 1862: "Бережецкого же зови, он удержался" // РО ИРЛИ. No 20272. Л. 51 об.). См.: Орл. губ. вед. 1863. 10 авг. No 32. С. 794.
...случившийся в нашей стороне исправник...-- Имеется в виду Павел Николаевич Цуриков (1816 -- после 1877), с 1851 по 1862 земский исправник Мценского у. Фетбыл знаком с Цуриковым с детства, ему посвящено шутливое послание "Амур -- начальник Гименея..." <1860--1862>, автограф которого находится в письме Фета к Ц. от 11 сент. <1860>. См. статью И. А. Кузьминой "П. Н. Цуриков -- адресат стихотворного послания А. А. Фета" (в печати).
Стр. 169. Прошлогодний яровой клин мой - одною стороною прилегает к землям деревни П<лоты>, а другою к значительной даче О<ловеникова>.-- См. Кузьмина И. А. "Езда по клину и сосед А. Свинцов": попытка реального комментария. С. 103.
Стр. 175. Праздник Михаила Архангела, или Михайлов день (8 нояб. ст. ст.; "Собор Архистратига Михаила и прочих небесных сил бесплотных") широко праздновался на Руси и знаменовал окончание осенних полевых работ и наступление зимы.
Стр. 176. Престол -- зд.: престольный праздник, т. е. праздник в честь того святого (или события), которому посвящена церковь.
Стр. 178. Пауперизм (от лат. pauper -- бедный)-- массовая бедность, обнищание людей. На упомянутые темы писали многие публицисты начала 1860-х. См., напр.: Ржевский В. К. О мерах, содействующих развитию пролетариата // PB. 1860. No 1, 5; Курбановский M. Н. Нищенство и благотворительность // Совр. 1860. No 9; Шелгунов Н. В. Рабочий пролетариат в Англии и во Франции // Совр. 1861. No 9--11; Щеглов Д. Ф. Семейство в рабочем классе во Франции // Время. 1861. No 9, 11; и др.
Стр. 179. ... Es gab kein Buch in ganz Athen...-- Фет по памяти цитирует строки из ст-ния нем. поэта Георга Гервега (1817--1875) "Песнь язычников" ("Heidenlied"; 1844), впервые опубликовано в сб.: Gedichte eines Lebendigen. Bd. 2. S. 69. Полностью строфа, часть которой приводит Фет, звучит след. обр.: "Und von Achill und Hektor, / Wie's im Homerus steht, / Bis zu dem letzen Rektor/ Der Universität, / Da gab's kein Buch in ganz Athen -- / О schreckliche Verworfenheit! / Man wurde vom Spazierengeh'n / Und von der Luft gescheidt" (в пер. Б. Пастернака: "И ни Ахилл, ни Гектор, / Которых пел Гомер, / Ни высшей школы ректор, / Ни люди высших сфер, / Во всех Афинах (о, разврат!) / В руках не держивали книг! / Гуляючи, умнел их брат, / Их просвещал пикник" (Гервег Г. Стихи живого человека. М., 1925. С. 54). Фет привел эту цитату в статье "Два письма о значении древних языков в нашем воспитании" (см. т. 2 наст. изд., с. 296).
...новейшая история в один день Севастополя и Сольферино...-- Фет указывает "горячие точки" новейшей истории Европы: Севастополь -- центр событий Крымской кампании 1853--1855; Сольферино -- деревня в ит. провинции Мантуя, возле которой 24 июня 1859. франц. войска одержали победу над австрийцами, что привело к унизительному для Италии миру в Виллафранке.
Из деревни <1863>
Впервые: PB. 1863. Т. 43. No 1. С. 438--470; Т. 44. No 3. С. 299--350. Подпись: "А. Фет".
Вторая подборка "деревенских" очерков Фета, являвшаяся продолжением "Записок о вольнонаемном труде", получила, однако, новое заглавие: "Из деревни". Фет сохранил его и в дальнейшем: вероятно, оно более соответствовало его замыслу. Эта серия очерков писалась Фетом, что называется, "на подъеме": в 1862 стал очевидным успех его хозяйственной деятельности. По письмам И. П. Борисова к Тургеневу видно, что в это время настроение у Фета -- самое боевое. 14 марта 1862 Борисов живописал собственную поездку в Степановку: "Но зато в Степановке, при виде всей внутренности их домика -- хлопочущей Марьи Петровны и самого Громовержца, озабоченного новыми сооружениями, у меня взыграло сердце. <...> С умилением слушал, что все у них с приезда шло отлично, благоденствие и мирная тишина. Вдруг кучер новый, привезенный из Москвы, подрался с кем-то, и сумбур начался, и пошла катавасия. Тут-то я и прибыл -- пособить нечем. Рассказал им про свои мелочные несчастья и этим много успокоил страждущего, и он повеселел, и долго мы просидели ночью и чего-чего не перетолковали" (Тургеневский сб. Вып. 3. С. 360). В "осеннем" письме того же года (26 окт. 1862) передается впечатление от разговора с Фетом: "У нас будет не жизнь, а блаженство, со временем только, т. е. лет через 50, но не прежде, в этом всякий день, всякий час убеждаюсь, и то слава Богу, если будет так скоро. Дикие мы люди. Фету только простительно было устроить ферму. Он дитя, т. е. поэт, а потому и слышите вы постоянный его плач и крик <...>" (Там же. С. 364). Кажется, в этом рассуждении отразились размышления Фета над новой серией "деревенских" очерков. В письме от 11 янв. 1863 Борисов сообщает: "А Фет третьего дни прислал такое письмо, с такими ожесточениями, с такою фетовщиною, что мгновенно меня окислил. Надо ему убираться из Москвы и поскорей, а не то пропадет <...>" (Там же. Вып. 4. С. 369). Через месяц (в письме от 19 февр.) сообщается о новых очерках: "Третьего дни я был у него в Степановке и, слава Богу, нашел его почти молодцом, и ноги стали с подходцем, и голос ожил, и нос зарумянился <...>. Прочел он мне несколько глав своих записок -- мало сказать, что они интересны -- в них фетовщина прелестная. Особенно хороша глава о литераторах. Вы так и видите, к кому он подбирается и какому воробью готовит камень, ну, вероятно, и они поклюют его поля <...>" (Там же. С. 372). В PB статьи не замедлили появлением: в письме от 14 марта 1863 Фет сообщал Л. Н. Толстому: "Еще пальцы не развело от переписки второй части статьи в "Русский вестник", которую сию минуту кончил и посылаю отвозить на почту с поездом" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 359). Между тем эта, вторая часть статьи была напечатана уже в мартовской книжке журнала.
Появление второй серии очерков пришлось на пик литературно-журнальной полемики начала 1860-х -- эпохи, по выражению А. Григорьева, "знамен, доктрин и теорий". Фет видению мира через какую-либо теорию противопоставляет житейскую практику; доктринам, не желающим ничего знать, кроме самих себя,-- подробный и детальный рассказ о разнообразных явлениях повседневности. Вторая подборка "деревенских" заметок оказалась наиболее публицистической, в ней содержались оценки многих литературно-журнальных явлений. При этом наиболее резкую и негативную реакцию вызвали у Фета публикации "Современника" и приложения к нему-- "Свистка". Продолжая тему, заявленную еще в "Записках о вольнонаемном труде",-- жизнеустроение в новых условиях, Фет не принимает никаких догматических рамок при подходе к ней. В сознании современников Фет не являлся апологетом вольнонаемного труда. На самом деле отношение его к вольнонаемному труду сложнее. Принцип вольнонаемного труда хорош как идеал, но в житейской практике он может нести и губительное начало -- об этом писатель прямо предупреждает. С цифрами в руках Фет показывает, что крестьянский труд очень дешев, а в сложившейся ситуации он и не может быть другим. Здесь -- наибольшая опасность для землевладельца, она несет угрозу полного разорения: как только будет предложена более высокая оплата труда в ином месте -- например, на железной дороге,-- земля сразу же останется без работников, что и приведет сельское хозяйство в упадок. Собственно, надежды Фета в отношении земледелия связаны с регулированием экономических отношений, хотя и с идеей свободы вольнонаемного труда ему расстаться трудно. Такую же неоднородную позицию занимает он и по поводу общины. С одной стороны, общинное землевладение он называет "безобразным", с другой -- признает за общиной регулирующую силу в обществе: "Община понятна и разумна как общество, но как владение она не более как книжничество, если не фарисейство". Это суждение Фет не развивает, хотя оно довольно противоречиво: ведь община была и весьма действенным инструментом именно в имущественных вопросах.
Стр. 184. Десная -- правая рука.
Стр. 185. Ему не нравится известный вывод науки, он с размаху прибавляет к ней эпитет скаредная...-- В восьмом номере "Свистка" (который вошел в состав No 1 Совр. за 1862) была помещена статья Г. З. Елисеева "862--1862, или Тысячелетие России", где сожаления по поводу оторванности науки от жизни занимают немало места; например, о философии говорится, что "она не мешалась ни в нашу жизнь, ни в обычаи, ни в управление, ни в науку, была всегда, так сказать, сама по себе, а мы сами по себе" (Свисток: Собр. лит., журн. и др. заметок. Сатирич. прил. к журн. "Современник". 1859--1863. М., 1982. С. 243). Так же иронично автором статьи были оценены российские история, археология, экономика... После этой статьи в "Свистке" было помещено юмористическое ст-ние Г. З. Елисеева "Requiem", содержащее сходную интерпретацию темы науки, причем о человеке науки в финале говорится так:
И ты, о читатель, о нем не жалей!
Ведь он не погибнет, страдая
За брата; карьеры не сгубит своей.
И если б вся Русь, проклиная,
Стонала от скаредных знаний его,
Москва приголубит сынка своего
(Свисток. С. 255. Курсив наш.-- В. К.).
Стр. 186. ...а на деле это выходит мочальный хвост, который, для назидания, прицепляют к произведению.-- Протест Фета против "мочальных хвостов" -- это протест против тенденциозности "Свистка" и Совр. Неоднократное указание на канкан (неприличный танец) как символ наиболее распространенного подхода в современном искусстве имеет в виду опять-таки публикацию "Свистка" под названием: "Наука и свистопляска, или Как аукнется, так и откликнется" (Свисток. С. 82--91). Фетовское сравнение использовал Салтыков-Щедрин в статье "Петербургские театры. "Наяда и рыбак"", подготовленной для Совр. (No 11--12 за 1864), но не пропущенной цензурой (напечатана в мартовском номере "Отечественных записок" за 1868 г.). Если Фет указал на тенденциозный реализм, присущий всем современным видам искусства, кроме "хореографии", которую сузил до канкана, то Щедрин пошел по тому же пути, только реализм подал со знаком плюс: "Нет сомнения, что самую характеристическую черту современного искусства составляет стремление его к реализму. Искусство начинает сознавать, что, отрешенное от жизни, гадливо взирающее на ее подробности (как на что-то деловое, прозаическое и, следовательно, не входящее в область поэзии), оно не может обстоятельно выполнить даже ту задачу, выполнение которой издревле считалось первейшею и священнейшею его обязанностью: не может возбуждать благородных чувств". Но остался вид искусства, который не претерпел таких изменений: "Один балет благополучно избежал этого общего переворота, и не только у нас в России избежал, но и вообще в целом образованном мире. Можно сказать утвердительно, что европейский балет находится в состоянии еще более младенческом, нежели, например, поэзия гг. Майкова, Фета и проч." (Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 5. М., 1966. С. 199, 201).
Шервуд Владимир Осипович (1833--1897) -- живописец, скульптор, архитектор, с 1869 -- академик. Фет описывает расхожий сюжет "обличительной" живописи, пользовавшейся поддержкой авторов Совр.,-- таким образом, Фет выступает и против их взглядов. Например, П. М. Ковалевский, приветствуя реальное направление в живописи, писал по поводу выставки в Академии художеств (открытой 10 сент. 1861) следующее: "...художники наши начинают наконец выходить из пошлой рутины, вступают на реальный путь и проникаются чувствами современности" (Совр. 1861. No 9. Отд. II. С. 81--82). Рецензент с удовольствием отмечал появление новых объектов изображения: "На том полотне, на котором красовались некогда сильные неба и высшие мира <...> теперь являются какие-нибудь чиновники; офицеры, их жены, свахи и различная челядь, мужики и мужички, пляшущие у кабака, арестанты на дороге в Сибирь" (Там же. С. 81).
Теньер Давид Старший (1583--1649) и его сын, Теньер Давид Младший (1610--1690)-- голландские художники, создатели ландшафтов, сельских жанровых картин. Остаде Андриан ван (1610--1685) -- знаменитый голландский живописец и гравер, автор жанровых сцен из крестьянского быта. Вуверман Филипп (1619--1668) -- голландский живописец, создатель военных сцен, сцен охоты, кавалькад.
Стр. 187. Пищак, пищик -- свисток для приманивания птиц.
Шифервейс -- белила лучшего сорта.
Очень просто: долой авторитеты! -- Фет использует формулу, которую "Свисток" приписал Достоевскому в ст-нии "Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов":
Что ты задумал, несчастный?
Что ты дерзнул обещать?..
Помысел самый опасный --
Авторитеты карать!
(Свисток. С. 222).
Между тем в "Объявлении о подписке на журнал "Время" на 1861 год" Достоевский писал так: "Мы решились основать журнал, вполне независимый от литературных авторитетов,-- несмотря на наше уважение к ним -- с полным и самым смелым обличением всех литературных странностей нашего времени" (Достоевский Ф. M. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 18. Л., 1978. С. 39).
Стр. 188. Свалилась ветхой чешуей...-- Неточная цитата из ст-ния Пушкина "Возрождение" (1819):
...Спадает ветхой чешуей;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой.
Стр. 189. В пятидесятых годах, в должности полкового адъютанта, я был на высочайшем смотру.-- Фет был утвержден в должности полкового адъютанта 16 окт. 1849. Полк участвовал в царских смотрах 16--18 сент. 1851 и 20--23 сент. 1852.
Стр. 191. ...тотчас поехал к мировому посреднику...-- До нач. 1868 мировым посредником 3-го участка Мценского у. был отставной штабс-капитан Александр Николаевич Менщиков (Меншиков), затем зять Фета А. Н. Шеншин, а с нач. 1872 -- M. M. Хрущев.
Стр. 192. Когда Колумб поставил свое яйцо...-- Имеется в виду известный анекдот о Христофоре Колумбе: "Однажды, когда он приглашен был к столу Фердинанда и Изабеллы, один из присутствующих, завидуя чести, оказываемой чесальщику шерсти, лукаво спросил его, как он думает: открыл ли бы кто другой Новый Свет, если бы он не родился? Коломб не отвечал прямо на этот вопрос, опасаясь сказать о себе слишком много или слишком мало. Но, взяв яйцо, обратился к присутствующим с вопросом, не может ли кто поставить его на стол. Никто не мог этого сделать. Тогда Коломб, разбив носок, поставил яйцо на стол, сказав своим противникам, что выдумка не велика, однако никому прежде его в голову не приходила. Аллегория была понята и впоследствии сделалась ответом каждого избранника, открывающего полезную истину" (Ламартин А. Коломб, или Открытие Нового Света. СПб., 1854).
Стр. 193. Кохинхинка -- домашняя курица крупной породы, с густым оперением, по названию франц. колонии Кохинхина (на юго-вост. берегу Индокитая). Брамапутра -- порода кур (от названия реки в Индии).
Стр. 196. Кресты -- хутор на пересечении старой Курско-Мценской дороги (которая шла мимо Орла) и дороги, соединявшей Орел с Ливнами. Место постоялых дворов.
Стр. 197. Вешний Никола -- день, посвященный Николаю Мирликийскому, праздновался весной -- 9 мая; он считался временем начала полевых и огородных работ.
Стр. 199. Елёса (елоса, елоза) -- в ряде диалектов: проныра, пройдоха, искательный лжец.
...à propos de bottes...-- В письме к Фету от 10 (22)окт. 1865, говоря о В. П. Боткине, Тургенев использовал каламбур следующим образом: "à propos de bottes...kine, я получил от этого франта письмо из Парижа, в котором он меня уведомляет, что едет в ноябре в Петербург <...>" (Тургенев. Письма. Т. 6. С. 28).
Стр. 201. Арника -- лекарственное растение; примочки из настойки арники применялись для лечения ушибов.
Стр. 204. Небольсин Павел Иванович (1817--1893)-- публицист. Цитируется его статья из цикла "Подмосковные письма".
Милютины лавки -- гастрономические магазины в Москве и Петербурге, названы по имени владельцев, графов Милютиных, из которых А. Я. Милютину, основавшему в Пб. шелковую, позументную и парчовую фабрику и построившему в 1735 торговые здания на Невском пр., было пожаловано дворянство. К этому роду принадлежали изв. деятели реформы бр. Д. А. и Н. А. Милютины.
Стр. 205. Партер -- зд.: цветник.
Стр. 206. Подстава -- место впереди на пути, где стоят сменные лошади.
Стр. 209. ...как известная молочница с горшком на голове...-- Имеется в виду басня Ж. де Лафонтена "Молочница и кувшин с молоком": молочница Перетта с кувшином молока на голове спешила на рынок и мечтала, как продаст молоко, купит на эти деньги сто яиц, выведет из них курочек, потом продаст и купит свинью, откормит ее, купит на эти деньги корову с теленком и т. д. Тут кувшин упал и разбился, а с ним исчезли и все будущие богатства молочницы.
Стр. 212. Тимофей -- или Тимофеева трава, тимофеевка: кормовой злак, луговой ржанец, засеивается для искусственных сенокосов.
К. Я. Мейер -- владелец магазина семян в Москве на Лубянке. В письме от 23 февр. 1860 Л. Н. Толстой просил Фета спросить в этом магазине, "почем семена клевера и луговой травы" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 340).
Стр. 213. Залежь -- поле, покинутое из-за истощения почвы; его вновь распахивают через 8--10 лет.
Стр. 214. Юрьев день -- 26 нояб. по ст. ст. Крепостные до нач. XVII в. могли в этот день переходить от одного владельца к другому. Борис Годунов эти переходы ограничил, Василий Шуйский в 1607 их запретил. С этого времени пошла поговорка: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день".
Стр. 215. Россию не раз упрекали в до-геродотовской методе строиться из бревен на живую нитку.-- Имеется в виду старинный способ строительства деревянных домов без гвоздей, вследствие чего постройки можно было переносить с одного места на другое. Геродот (ок. 484 -- 425 до н. э.) -- др.-греч. историк, которого называли "отцом истории"; зд. "до-геродотовские времена" упоминаются в значении доисторические, древние.
В прошлогодних "Московских ведомостях" выставляли на вид факт конкуренции волов с железною дорогой.-- О возможности конкуренции гужевого транспорта с железнодорожным писал А. Мансуров (Коломенская железная дорога // Моск. вед. 1862. No 169). В ответ появилось несколько анонимных публикаций: Несчастные случаи на железных дорогах // Моск. вед. 1862. No 225; Еще о народных железных дорогах // Моск. вед. 1862. No 231.
Стр. 216. Фактор -- комиссионер, исполнитель частных поручений.
Два брата Ш<маро>вы, один в Москве, другой во Мценске...-- 14 окт. 1860 И. П. Борисов писал Фету: "Что ты спрашиваешь о рыбьем жире. Я тебе уже писал, что на другой же день по получении письма он был уже отправлен <...> чрез Шмарова во Мценск" (РО ИРЛИ. No 20272. Л. 18 об.).
...со вторника масленицы до чистого понедельника...-- т. е. с 5 до 11 февр. В среду, 13 февр. 1863 посланные за экипажами вернулись ни с чем, а 22 (или 23) февр. Борисов писал Фету: "Экипажи твои Шмаров получил и отправил, высылай за ними, а то будет плохо" (Там же. Л. 63 об.). Мценского Шмарова звали Иваном Степановичем (Список городским избирателям (г. Мценска) // Орл. губ. вед. 1865. Прибавл. к No 26 от 26 июня). О доставке экипажей см. далее, с. 255.
Иной метафизик в яме...-- Имеется в виду герой басни И. И. Хемницера "Метафизик" (напеч. 1779), который свалился в яму и не желает воспользоваться спущенной ему отцом веревкой до тех пор, пока не получит ответа на "метафизические" вопросы ("Веревка вещь какая?", "А время что?"). Он стал распространенным обозначением поверхностного мыслителя, отрешенного от действительной жизни. Ср. в письме Фета к Л. Н. Толстому от 3 дек. 1861 из Степановки: "Когда-то я мудрствовал, а теперь и я бьюсь с возами, молотками и, главное, с людьми. Это очень неаристократично, да ведь делать-то нечего, надо биться, не то попадешь в метафизики Хемницера" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 352--353). В данном случае, упоминая "метафизика в яме", Фет намекает на этот же образ, активно используемый Д. И. Писаревым в статье "Схоластика XIX века" (1861).
С этой точки зрения, Диоген богаче Александра...-- Диоген (ок. 412 -- 323 до н. э.) -- др.-греч. философ-киник, проповедовавший нетребовательность и презрение к культуре (жил в бочке). Александр Македонский (356--323 до н. э.) -- царь, полководец.
Стр. 217. Демидов Анатолий Николаевич (>812--1870) -- богатейший представитель фамилии тульских оружейников, князь Сан-Донато, большую часть жизни прожил в Европе.
...город может и должен быть классною, кладовою колониальных и панских товаров, базарною площадью, архивом, сторожкой и т.д.-- Ср. высказывание героя "Романа в письмах" Пушкина: "Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру.-- Петербург -- прихожая, Москва -- девичья, деревня же наш кабинет. Порядочный человек по необходимости проходит через переднюю, редко заглядывает в девичью, а сидит у себя в кабинете" (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 8. М.; Л., 1948. С. 58).
Стр. 218. Фалшфейер (фальшфейер) -- бумажная гильза, набитая горючим материалом, употребляемая для иллюминации, на судах для обозначения места.
Московское земледельческое общество -- Земледельческая школа при Императорском Московском обществе сельского хозяйства (осн. в 1818); в окрестностях Москвы были образованы опытные хутора, на которых ученики этой школы проходили практику.
Стр. 219. Вспомним не раз "Водолазов" дедушки Крылова.-- Далее Фет кратко пересказывает басню И. А. Крылова "Водолазы" (1813).
Стр. 220. Никогда не забуду вечерних бесед с одним из светил астрономии.-- В 1855 в Дерпте Фет познакомился с нем. астрономом И.-Г. Мердером (1794--1874). Ср. в "Моих воспоминаниях": "Я был принят старичком небольшого роста, еще довольно свежим, который походил на брюнета, густо намылившего себе голову. До сих пор я с глубочайшим удовольствием и признательностью вспоминаю о нескольких вечерах, проведенных в доме этого во всех отношениях оригинального человека. Подобно многим немецким ученым, он обладал подавляющею массою самых разнообразных сведений, начиная с основательного знакомства с древнеклассическими языками. Не менее обширны были его исторические сведения, причем годы событий сохранились в его памяти с математическою точностью. Но во всяком случае естественные науки вообще и его специальность астрономия были его торжеством. Уверенность последней, постоянно опирающейся на математику, придает ее адептам такую простоту в отношениях к ней, какую трудно встретить в других ученых. Во время долгих вечерних бесед, прерываемых с моей стороны только редкими вопросами, я все время любовался великим уменьем ученого с детскою простотою нисходить до моего низменного уровня и с него указывать мне все дивное устройство мироздания. При всей простоте он был так наглядно красноречив, что мне всякий раз казалось, будто какой-то всемогущий волшебник мчит меня по полночному небу, указывая все его тайны" (Ч. 1. С. 98--99).
...один из наших талантливейших писателей...-- Имеется в виду Лев Толстой.
"Я всегда,-- начал рассказчик - один костюм -- больничный халат и колпак".-- Ср. запись в дневнике Л. Н. Толстого за 23 янв. 1863: "Тип профессора-западника, взявшего себе усердной работой в молодости диплом на умственную праздность и глупость...". В этот день, как отмечено в том же дневнике, Толстой был в гостях у Фета (Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 246--247).
Стр. 221. Эфемериды -- астрономические таблицы, которые дают для каждого дня известного года положения светил на небесной сфере.
...цифрами доказывается возможность в настоящее время наживать миллионы при вольнонаемном труде.-- Преимущества свободного труда "цифрами" доказывал на примере США Н. Г. Чернышевский в ст. "Леность грубого простонародья" (Совр. 1860. No 2): "Обязательный труд разорял вест-индских землевладельцев. Задолго до освобождения дела их были в совершенном расстройстве. Землевладельцы, захотевшие обращаться с освобожденными неграми по-человечески, не потерпели от освобождения никаких затруднений в своем хозяйстве,-- напротив, хозяйство их пошло лучше" (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 7. М., 1950. С. 221). Это же утверждение Чернышевский повторил, применив его уже ко всем государствам, в "Антропологическом принципе в философии": "Землевладельцы вообще думают иметь выгоду от невольничества [крепостного права] и других видов обязательного труда; но в результате оказывается, что землевладельческое сословие всех государств, имеющих несвободный труд, находится в разоренном положении" (Там же. С. 287).
Стр. 222. ...смеясь все клятвы пишет...-- Неточная цитата из ст-ния К. Н. Батюшкова "Разлука" ("Гусар, на саблю опираясь...", 1813).
Стр. 223. Уже румяна осень носит...-- Цитата из оды Г. Р. Державина "Осень во время осады Очакова" (1788).
Било (или билень) -- "что бьет или чем бьют <...> верхняя, одинакая челюсть мялицы, мялки для трепки пеньки и льна" (Даль. Т. 1.С. 86).
Стр. 224. ...у ворот литейного повода П<ерелыги>на.-- Согласно "Памятной книжке Орловской губернии на 1864 год", Алексей Николаевич Перелыгин был владельцем чугунолитейного завода и при нем заведения для производства с/х машин, располагавшихся за Моск. заставой г. Орла (С. 74).
Стр. 225. Сибирка -- короткий кафтан в талию, обычно синего цвета, без разреза сзади и с невысоким стоячим воротником; носился обычно лавочниками и купцами.
Стр. 228. Сельским хозяевам, вероятно, памятна - статья г. Михаловского...-- Имеется в виду письмо тульского землевладельца В. Михаловского. Н. О. Сосульников-Муранский -- изобретатель зерносушилки, которая производилась на заводе Е. В. Корчагина. Реклама этой машины была помещена в "Газете для сельских хозяев" (1862. No 48--56).
Стр. 231. Линия, соответствующая подошве,-- граница с землей А. Свинцова.-- Под именем Свинцова Фет вывел в своих очерках Андрея Семеновича Оловеникова (1793--1868; фамилия эта писалась также: Оловянников, Оловяников, Оловенников) (Кузьмина И. А. "Езда по клину и сосед А. Свинцов": попытка реального комментария. С. 102).
...но только Свинцова Порфирия Николаевича.-- Под этим именем Фет вывел Пармена Николаевича Оловеникова (1808--1876), родственника А. С. Оловеникова, с которым Фет был знаком (в ОРРГБ хранится письмо П. Н. Оловеникова к Фету от 21 дек. 1867) (см. Кузьмина И. А. "Езда по клину и сосед А. Свинцов": попытка реального комментария. С. 103).
Стр. 237. Барда -- гуща, остающаяся после перегонки хлебного вина из браги, идет на корм скоту.
Стр. 238. Первый не более как временный (так он и называется) обязательный труд.-- Согласно "Положениям о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости", утвержденным 19 февр. 1861, крестьяне после земельной реформы были обязаны нести определенные повинности в пользу своих бывших владельцев и считались "временнообязанными" до момента выкупа земли, после чего переходили в разряд "крестьян-собственников".
Стр. 239. Читатели, вероятно, помнят прекрасную статью в прошлогодней "Современной летописи" "Русского вестника" о выгодной замене войсками посторонних рабочих при постройке железных дорог? -- "Современная летопись" -- отдел журнала "Русский вестник". Имеется в виду статья: А. А. П. Главное общество железных дорог и минеральные богатства в России // PB. 1862. Т. 39. No 18. Сент. Кн. 2. Совр. летопись. С. 106--127.
...с одним проезжим семейством, с которым я был знаком, состоя на службе в Новороссийском краю.-- Имеется в виду военная служба Фета в Кирасирском Военного ордена полку, продолжавшаяся с весны 1845 до весны 1853. Полк располагался в Херсонской губ. под г. Новогеоргиевском, где находился штаб. Полковые учения проводились под Новогеоргиевском, дивизионные -- под Новой Прагой, корпусные -- под Елисаветградом. О каком семействе идет речь, не установлено.
Стр. 240. Какой отголосок находит в вашей стороне малороссийская пропаганда? -- Имеются в виду публикации бывших деятелей Кирилло-Мефодиевского общества (П. А. Кулиш, Н. И. Костомаров, позднее М. П. Драгоманов) в журнале "Основа" (1861--1862) и т. п. Они, как правило, ограничивались указанием на особенную поэзию украинской ментальности: "Мы все те, кто в настоящее время имеет драгоценное право называться украинцем..." (цит. рец. П. А. Кулиша: Основа. 1861. No 4. С. 153). M. Н. Катков писал в передовой статье "Московских ведомостей" от 14 февр. 1863: "Года два или три тому назад вдруг почему-то разыгралось украинофильство. Оно пошло параллельно со всеми другими отрицательными направлениями, которые вдруг овладели нашей литературой, нашей молодежью, нашим прогрессивным чиновничеством и разными бродячими элементами нашего общества" (Катков М. Н. Передовицы за 1863 год. М., 1887. Вып. 1. С. 276--279). См. об этом: Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма. Нью-Йорк, 1966. С. 140--170.
Стр. 241. Г. Буслаев любит и изучает русскую старину...-- Буслаев Федор Иванович (1818--1897)-- историк литературы, фольклорист, автор вышедшего незадолго до этого очерка Фета фундаментального труда "Очерки истории русской народной словесности и искусства" (СПб., 1861. Т. 1--2).
Так как обычный наш форум и агора -- шинок...-- Форум в Древнем Риме площадь, некоторой сосредоточивалась общественная жизнь города; агора -- площадь того же назначения в Древней Греции; шинок -- кабак, питейный дом.
...прибежал шинкарь с известием, что какой-то не наш что-то очень красно рассказывает.-- П. И. Якушкин в статье "Проницательность и усердие губернской полиции. Письмо к издателю "Русской беседы"" (Рус. беседа. 1859. Т. 5. Окт. Кн. 17. Смесь. С. 107-- 122) рассказал о произошедшем с ним похожем случае. Статья эта, перепечатанная "Московскими ведомостями", "Русской газетой" и PB, вызвала полемику. Разница ситуации Якушкина, которого задержала полиция, так как он вызвал подозрение своей одеждой (был одет "по-русски"), с ситуацией безвестного "бродяги", о котором идет речь у Фета, привлекшего внимание "не идущим" к внешнему виду костюмом, в том, что если Якушкина допрашивали полицейские, то безвестного бродягу -- помещик. Если Якушкин более-менее благополучно выехал из Пскова, то напоминающий его "странник" так легко не отделался: предупрежденный помещиком, он все-таки пренебрег предостережением и был избит мужиками, которые оказались более "жестокими", чем полицейские.
Стр. 243. С первых дней эманципации много у нас было говорено, писано, жертвовано и делано в пользу народного образования.-- Толчком к возникновению полемики о народном образовании было письмо В. И. Даля к А. И. Кошелеву (Рус. беседа. 1856. Т. 3. Смесь. С. 3). Даль писал, что "грамота сама по себе ничему не вразумит крестьянина; она скорее собьет его с толку, а не просветит. Перо легче сохи; вкусивший без толку грамоты норовит в указчики, а не в рабочие". Мысли Даля были близки Фету, который считал, что народное образование должно основываться на народных традициях. Наиболее заметные обращения к этой теме: Карнович Е. И. Нужно ли распространять грамотность в русском народе? // Совр. 1857. No 10; Антонович М. А. О почве // Совр. 1861. No 12; Писарев Д. И. Народные книжки // Рус. слово. 1861. No 3; Достоевский Ф. M. Книжность и грамотность // Время. 1861. No 7, 8; Толстой Л. Н. Прогресс и определение образования // Ясная поляна. 1862. No 12.
Стр. 244. Раз узаконенная, отлитая форма неизменна и, подобно китайскому башмаку, препятствует росту живого организма.-- В Китае и Японии существовал обычай для маленьких девочек аристократического происхождения туго перебинтовывать ноги или носить тесную обувь наподобие колодок для того, чтобы нога оставалась маленькой.
Галилеянин -- Галилея -- область на севере Палестины, где Христос провел свое детство и отрочество, где он учил и совершал чудеса, откуда призвал учеников. Поэтому иногда он именуется Иисус Галилеянин (Мф.: 26, 69).
И друг степей калмык...-- Цитата из ст-ния Пушкина "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." (1836).
Стр. 245. Пишущий эти строки имел счастие воспитываться (увы! не долее трех лет) в немецкой школе.-- С конца 1834 до конца 183 7. Фет воспитывался в образцовом "частном педагогическом заведении" германского выходца Крюммера в лифляндском городке Верро.
Стр. 247. В нем жив импульс, заставивший его выскочить за борт; он чувствует потребность рикошетировать - Решить раз навсегда, что все предметы борт, и пошел задавать рикошеты.-- Ср. восприятие этого фрагмента очерка Фета И. С. Тургеневым (из письма к Фету от 26 июня (8 июля) 1863): "Прочел я Вашу статью в мартовской книжке "Русского вестника" -- очень мило -- а над историей веретена в Орле я хохотал.-- Но тут же находится pendant к необъятно непостижимому стихотворению: "И рухнула с разбега колесница" (имеется в виду стихотворение "О не зови! страстей твоих так звонок...", которое показалось "темным" членам кружка "Современника": МБ. Ч. 1. С. 127--128.-- В.К.) -- а именно 344-я страница с ее латинскими словами и рикошетами. Я пробовал читать ее лежа, стоя, кверху ногами, на полном бегу -- с припрыжкой... ничего, ничего, ничего не понял! Там есть фраза: "он на все смотрит при помощи источников изобретения"?!!!!!?!?! Небеса разверзаются, ад трепещет -- и тьма, тьма кромешная. А статья все-таки очень хороша" (Тургенев. Письма. Т. 5. С. 133--134).
Стр. 249. "Яр" -- ресторан в Москве.
Петербургский Английский клуб был основан в 1770. В фетовские времена он располагался в великолепном доме у Синего моста; в нем было около 400 членов и полторы тысячи кандидатов, занимавших открывавшиеся вакансии. Московский Английский клуб был открыт в 1780-х, размещался на Большой Дмитровке; в нем было около 600 членов и две тысячи кандидатов. Английские клубы славились своей "степенностью", особенно изысканными обедами и картежной игрой -- подчас весьма крупной.
Стр. 251. Даже Фамусов - не может сделать хуже над вертлявою Лизой, воспитанницей Кузнецкого моста, как: "В избу марш, за птицами ходить".-- Цитируется "Горе от ума" Грибоедова (действие IV, явление 14).
Стр. 252. Я уверен, не одни мужики, но и вы сами, г. П. П. П., осудите себя за то... -- Имеется в виду статья "П-новская школа" учителя Плехановской школы Николая Павловича Петерсона, подписанная Н. П. П. (а не П. П. П., как у Фета).
Удерживаюсь от дальнейших выписок, чтобы не лишить читателя истинного наслаждения -- самому прочесть всю книжку журнала.-- Высокая оценка журнала Л. Н. Толстого "Ясная Поляна" намеренно противопоставлена уничижительной оценке первого номера журнала, данной Н. Г. Чернышевским (Совр. 1862. No 3). Чернышевский обвинил сотрудников журнала в отсутствии педагогического опыта и в безграмотности, в опоре только на "свои случайные впечатления": "Но кое-что они все же читали и запомнили, и -- обрывки чужих мыслей, попавшие в их память, летят у них с языка как попало, в какой попало связи друг с другом и с их личными впечатлениями. Из этого, натурально, выходит хаос" (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 10. М., 1951. Т. 10. С. 515).
Из деревни <1864>
Впервые: PB. 1864. Т. 50. No 4 (апр.). С. 575--626. Подпись: "А. Фет".
Второй очерковый цикл Фета, вызвавший литературный скандал и ставший мишенью для Щедрина, а вслед за ним Д. Д. Минаева, В. А. Зайцева, Д. И. Писарева и других демократов, имел немалый успех среди людей "не из литературного круга", которые, однако, тоже были недовольны рядом выпадов Фета против местной законодательной и исполнительной власти. И. П. Борисов сообщал Тургеневу 28 окт. 1863: "Статьи Фета "Из деревни" всех очень интересуют, а иных приводят в ярость даже.-- Аркадий Карпов в "Соврем<енной> летописи", ратуя за губернское их присутствие, злобно боднул и Фета. Но что делать, все-таки Фет поет правду, и наши мировые учреждения на первое время уже отслужили -- пора им на упокой,-- а умирать-то никому не хочется, особенно кому дают хорошее жалованье" (Тургеневский сб. Вып. 4. С. 383). Об успехе очерков "Из деревни" сообщал Фету В. П. Боткин. Возможно, при участии Боткина Фет летом 1863 писал отповедь "демократам" -- статью о новом романе Н. Г. Чернышевского "Что делать?" (см. об этом наст. изд., т. 3, с. 458--461). Статья эта не была принята к печати М. Н. Катковым и П. М. Леонтьевым; тем не менее Фет в продолжении своих очерков решил уже не касаться политических и "литературных" проблем, сосредоточившись на хозяйственных "мелочах" и предоставив читателям самим выводить из этих "мелочей" "какие угодно заключения".
Возможно, что новый цикл очерков был передан в PB еще зимой: в янв. 1864 Фет ездил в Петербург на похороны А. В. Дружинина (21 янв.), встречался с Тургеневым, Некрасовым, Тютчевым; потом через Москву вернулся в Степановку. Ср. в письме Борисова к Тургеневу от 11 февр. 1864: "Возвратился он, враг-то Ваш, молодцом, не таким, как в прошлом году. <...> Пробыли они недолго -- не дал порядком отдохнуть и Марье Петровне, спешил в Степановку на новые подвиги фермера" (Тургеневский сб. Вып. 4. С. 385). Сам Борисов весной ездил в Ивановское (к А. Н. Шеншину) -- и заезжал в Степановку: "...Степановку нашел в разрушении -- все было переломано и новые сооружения покрыты были опилками, чурками и стружками. В одной комнате Марья Петровна, и Фет, и рояль, и ящики с главнейшими сокровищами. За стенами же этой комнаты холод, а на дворе мороз и виют витры, но все это не мешает хриплым и сиплым голосом Фету знакомить меня с романсом "На холмах Грузии". Меня это пронизывает бесконечно насквозь! Дух захватывает оттого, что шумит Арагва подо мною" (Там же. С. 386).
Цикл очерков имел большой успех. Именно по поводу его Тургенев заметил (в письме к Фету от 14 (26) июля 1864 из Баден-Бадена): "...я вообще часто думаю об Вас, но в последние два-три дня особенно часто, ибо читал "Из деревни" в "Русском вестнике" и ощущал при этом значительное удовольствие. Правда, просто и умно рассказанная, имеет особенную прелесть" (Тургенев. Письма. Т. 5. С. 274). Еще раньше Фет получил отклик В. П. Боткина из Петербурга (письмо от 28 мая 1864): "Уже слышу самые похвальные отзывы о статье твоей "Из деревни". Вчера Абаза говорил, что прочел ее с великим удовольствием и ждет с нетерпением продолжения. Ржевский точно так же. Значит, нравится всем порядочным и дельным людям. Кроме того, Абаза находит в ней "что-то необыкновенно приятное". Он не умел назвать вещь по имени: поэтическое. Да я и не читая уверен был в этом. Все это обязывает тебя непременно продолжать, да с этим ты и сам согласишься. Такого ли мнения Катков? Да я в Москве поддам ему пару. Впрочем, если он заартачится, то я предложу Дудышкину" (MB. Ч. 2. С. 14). Примечательно, что очерки Фета понравились либералам 1860-х Александру Аггеевичу Абазе (1821--1895), будущему директору департамента экономии Государственного совета и министру финансов России, и Владимиру Константиновичу Ржевскому (1811--1885), чиновнику министерства внутренних дел, члену Орловского губернского комитета по улучшению крестьянского быта. Вместе с тем указание, что "заартачился" редактор PB M. Н. Катков, намекает на некоторое "охлаждение" журналиста к Фету: незадолго до этого Катков отказался публиковать статью Фета о романе Чернышевского, а позднее отверг и продолжение цикла "Из деревни": Фет принужден был печатать его в других изданиях.
Борисов между тем констатировал возросшую в связи с этими очерками популярность Фета (в письме к Тургеневу от 22 июня 1864): "...у Каткова уже есть враги, но дай Бог ему здравствовать. Фет из деревни продолжает, и круг его читателей и почитателей гораздо шире, чем у поэта" (Тургеневский сб. Вып. 4. С. 388). Вместе с тем он констатировал, что характер Фета, ставшего деятельным помещиком, несколько изменился. Ср. в письме от 1 окт.: "С тех пор как Фет переселился в Степановку, мы все реже и реже с ним видимся, а теперь вот, как у них владения протянулись еще дальше на юг, то совсем они для нас пропали и бывают проездом в Москву да из Москвы. Каждое свидание оставляет во мне тяжелое по нем чувство -- он все более и более болеет мнимой бедностью, и по мере увеличенья его материальных богатств -- увеличивается его беспокойство, чем жить? Толковать об этом уже нечего, все только раздражает его. <...> Зато, когда приходятся минуты веселые, он так мил, добр, что еще более жалеешь, что Степановка унесла его в гремящую даль" (Там же. С. 395). Характерно, что именно в 1864, после двухлетнего перерыва, Фет вновь начинает печатать свои стихи: в PB, параллельно с продолжением цикла очерков "Из деревни", печатаются и его стихи (No 1, 3).
Стр. 255. Таким образом и по написании уставных грамот...-- По положению 19 февр. 1861 уставными грамотами назывались акты, которые должны были составляться по соглашению между помещиком и вышедшими из крепостной зависимости крестьянами относительно предоставляемых крестьянам земель и угодий и устанавливавшихся в пользу помещика повинностей.
Стр. 256. Мера равнялась 8 пудам ржи.
Иов -- богатый человек, история которого излагается в ветхозаветной "Книге Иова". У него было 7 тысяч овец, 3 тысячи верблюдов, тысяча быков и пятьсот ослиц.
...нельзя умолчать о сильном противодействии, вызванном польским восстанием.-- Имеется в виду Польское восстание 1863--1864 гг.; военные действия носили партизанский характер, при котором отдельные революционные кружки (тройки) проникали и в великорусские губернии.
Стр. 257. ...нелепостей вроде: "Войны с белой Арапией"...-- Ср. следующий диалог в комедии А. Н. Островского "Праздничный сон -- до обеда" (1859):
"Красавина: Да вот, говорят, что царь Фараон стал по ночам из моря выходить, и с войском; покажется и опять уйдет. Говорят, это перед последним концом.
Ничкина: Как страшно!
Красавина: Да говорят, белый арап на нас подымается, двести миллионов войска ведет.
Ничкина: Откуда же он, белый арап?
Красавина: Из Белой Арапии" (Карт. 2, явл. 3).
Позднее Островский повторил это же выражение в комедии "Тяжелые дни" (1863); в 1860-е оно употреблялось для обозначения нелепых фантазий, невероятных домыслов и т. п. В рецензии В. А. Крылова (СПб. ведомости. 1863. No 273. Подп.: В. Александров) это выражение употреблено как синоним оборота "темное царство". В 1864 его использовал Ап. Григорьев для обозначения утопических конструкций в романе Чернышевского "Что делать?" (Парадоксы органической критики // Эпоха. 1864. No 5; Отживающие литературные явления // Эпоха. 1864. No 7).
...афоризм Гёте: "Если хочешь обмануть, то не делай этого тонко".-- Слова из VI книги "Западно-восточного дивана" Гёте ("Хикмет-Наме; Книга изречений"). См.: Гёте И.-В. Западно-восточный диван. М., 1988. С. 61.
...шляпе, наподобие гречневика.-- Гречневик -- гречишный блин (т. е. большой и серый), так называли высокую шляпу округлой формы.
Вы, батюшка, посредник? -- Институт мировых посредников был введен в 1859 в связи с подготовкой крестьянской реформы. Целью его было устройство поземельных отношений и разрешение спорных вопросов между помещиками и крестьянским "миром" -- крестьянской общиной или сельским обществом, рассматриваемым в качестве низшей административной единицы; просуществовал в центральных губерниях России до 1874 г.
Стр. 258. Красный товар -- ткани, текстильные изделия, мануфактура.
Стр. 259...лишь теперь, благодаря заботам правительства, пересматриваются и прилаживаются к нему и остальные части.-- Фет имеет в виду готовящуюся судебную реформу. Через несколько месяцев после публикации этого очерка, в нояб. 1864, были приняты Судебные уставы, по которым суд был отделен от администрации, признано равенство всех перед законом, создан суд присяжных и т. д.
Стр. 260. Вахмистр -- унтер-офицер в кавалерии, занимавший должность старшего в эскадроне; соответствовал фельдфебелю в пехоте.
Стр. 267. Чека -- стержень, клин, вкладываемый в отверстия осей или болтов.
Стр. 268. Седёлка -- кожаная подушка под чересседельным ремнем, употребляемым для поддержания оглобель.
Чересседельник -- ремень, протягиваемый от одной оглобли к другой через седёлку.
Чалый -- лошадь серой масти, как правило, с примесью другой шерсти.
Стр. 270. ...Имение, лежащее на живописных берегах значительной реки...-- доставшаяся Фету от брата Петра в счет старого долга (см. примеч. к стр. 303) дер. Слободка (Ливенского у.), которая располагалась на берегах р. Тим, в 33 верстах от г. Ливны. Об истории тяжбы по поводу водяной мельницы на р. Тим см. далее, с.299-303.
Крупчатка -- мельница для обдирки, выделки круп.
...в содержании л<ивенс>кого купеческого семейства Евпраксиных - Иван Николаевич Евпраксин.-- В MB "Н. И. А--в" -- Николай Иванович Аксенов (Ч. 2. С. 177). 4 янв. 1868 И. П. Борисов писал М. П. Фет: "...все, все идет хорошо, даже Аксенов порадовал, забежав уже заранее о мельнице, так что и эта беспокойная статья уже не так ему <Фету> страшна" (РО ИРЛИ. No 20308. Л. 14). В ОР РГБ хранятся 3 письма 1868 года Н. И. Аксенова к Фету из г. Ливны. В "Списке гласных и кандидатов Ливенского уездного собрания, избранных на второе трехлетие" от городского общества значатся купцы Н. и Петр И. Аксеновы (Орл. губ. вед. 1869. 30 авг. No 35. С. 321; в "Списке очередным и запасным присяжным заседателям по Ливенскому уезду на 1875 год" -- купцы Ион, Николай, Григорий, Дмитрий и Яков Ивановичи" (Там же. 1875. 15 янв. No 5. С. 18).
Стр. 271. ...соседний купец Бочкин...-- он же "Обручев" (С. 299), он же "Алексей Кузьмич Б--в" (MB. Ч. 2. С. 35--40) -- скорее всего, Алексей Казьмич (по др. данным Козьмич) Бондарев, согласно "Списку священнослужителям, купцам и разночинцам Ливенского уезда" (Орл. губ. вед. 1869. 12 апр. No 15. С. 125), у него во владении было 13 дес. 1900 сажен земли.
Стр. 272. Чересполосица -- расположение земельных участков одного хозяйства полосами вперемежку с чужими участками.
Стр. 273. ...можно было подумать, что Геба пролила в него кубок шампанского.-- Геба, дочь Зевса, богиня цветущей юности; во время пиров богов на Олимпе подносила им нектар и амброзию. Здесь у Фета аллюзия на образ из стихотворения Ф. И. Тютчева "Весенняя гроза":
Ты скажешь: ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила.
Так суеверные приметы...-- Цитата из стихотворения А. С. Пушкина "Приметы" (1829).
Стр. 274. ...крупитчатою булкой с мельницы.-- Крупичатый -- приготовленный из крупчатки, пшеничной муки самого тонкого помола.
Верст 7 до церкви...-- Речь идет, вероятно, о церкви в с. Кудинове-Троицком, состоящем из 8 селец при ручье Плоском, одно из них -- Сергиевка (Кудиново) -- принадлежало С. С. Клушину. Населенный пункт Слободка на р. Тим обозначен на совр. карте Орл. обл., неподалеку находится Кудиново.
Персидский порошок -- средство от мелких насекомых, получаемое из персидской ромашки.
Люстриновый сюртук -- сшитый из люстрина, шерстяной или полушерстяной материи с глянцем.
...пожалуй, не застанете Семена Семеновича.-- В MB Фет называет его действительное имя: Сергей Семенович Клушин: "Не могу без душевного умиления вспомнить этого вполне русского и вполне прекрасного человека. Неудивительно, что такое трудно исполнимое дело скоро и блистательно окончено руками таких образцовых людей. Я застал Сергея Семеновича в его кабинете, а затем, когда мы успели более познакомиться, он все в том же парусиновом костюме, доставлявшем прохладу его шарообразному телу, провел меня в большую залу, служившую вместе и гостиной, и представил своей матери-старушке. Видно было, что прекрасный дом и другие немногочисленные постройки окончены недавно, и Сергей Семенович рассказывал, как он, не обладая большими средствами, в течение шести лет готовил строительный материал и исподволь производил постройку. Зато все было сделано обдуманно и выгодно, начиная с камерного отопления соломой и кончая прекрасными рамами и дверями" (MB. Ч. 2. С. 32--33).
Стр. 275. Садовской Пров Михайлович (1818--1872) -- артист московского Малого театра.
Стр. 283. Изложина -- впадина, продольное углубление.
Стр. 284. Лавы -- мостки.
Стр. 285. Черни Карл (1791--1857)-- австрийский пианист, композитор и педагог, чех по национальности. На рус. язык переводилась его книга "Письма Карла Черни, или Руководство к изучению игры на фортепиано <...>" (СПб., 1842).
Стр. 286. Астролябия -- угломерный геодезический инструмент; мензула -- углоначертательный инструмент. Для землемерных работ значительно удобнее была мензула, так как пользование астролябией предполагало двойную работу: полевую, для измерения углов и линий, и домашнюю, для нанесения на бумагу числовых результатов, полученных в поле, и для сложных геометрических расчетов. Поэтому при пользовании астролябией неизбежны были ошибки и неточности.
Стр. 287. Мы-то все радужными отсыпаем...-- т. е. платим сторублевыми купюрами.
Пятиалтынный -- пятнадцатикопеечная монета.
Стр. 295. Я нарочно с такою подробностью описал этот эпизод из современной сельской жизни...-- Ср. описание этого эпизода в MB: "Благодаря спокойным приемам Сергея Семеновича, разверстание с крестьянами было окончено в один его приезд. "Крестьяне ваши жалуются,-- сказал Сергей Семенович,-- что в их наделе весною две десятины засыпает песком, и просят о прирезке им сверх надела еще двух десятин. Поедемте посмотреть, что ото за песчаный перенос?"
По указанию сельского старосты и выборных мы увидели песчаную гривку, шириною не более двух аршин, едва заметно желтеющую по огородному чернозему. Конечно, я ничего не возражал при крестьянах, но, вернувшись домой, не мог не сказать Сергею Семеновичу, что со стороны крестьян это очевидная прижимка для получения лишнего.
-- Хе-хе-хе! -- захихикал Сергей Семенович, заметив мое волнение.-- Да уж будет вам, будет! Где уж на свете эта абсолютная правда? Ну, конечно, придирка. Да плюньте вы на эти две десятины, и сейчас кончим все дело.
Через несколько дней сделка по обоюдному соглашению была окончательно оформлена" (MB. Ч. 2. С. 34--35).
Из деревни <1868>
Впервые: Литературная библиотека. 1868. No 2. С. 90--124. Подпись: "А. Фет".
Четвертый цикл очерков писался Фетом, вероятно, несколькими годами раньше, чем появился в печати. 26 февр. 1865 г. И. П. Борисов сообщал Тургеневу: "Но новые его рассказы из деревни -- прелесть. Истинны, умны и твердо спокойны без раздражения" (Тургеневский сб. Вып. 5. С. 487). О работе над этими же очерками Фет писал в это время в не дошедшем до нас письме к Л. Н. Толстому. Толстой отвечал (письмо от 16 мая 1865): "Я не понял вполне то, что вы хотите сказать в статье, которую вы пишете; тем интереснее будет услышать от вас, когда свидимся. Наше дело земледельческое теперь подобно делам акционера, который бы имел акции, потерявшие цену и не имеющие хода на бирже" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 370).
Между тем Фет не спешит публиковать продолжение цикла своих нашумевших очерков: в письме от 24 февр. 1866 Борисов сообщает Тургеневу: "Фет "Из деревни" еще не послал Каткову -- очень интересная" (Тургеневский сб. Вып. 5. С. 512). К этому времени, вероятно, между Фетом и редакцией PB случилась какая-то размолвка -- и очередной очерк в журнале так и не появился. В 1867 Фет вошел в контакт (через посредство Я. П. Полонского) с журналом "Литературная библиотека" : в No 4 и 5 за этот год там была опубликована статья Фета "Два письма о значении древних языков в нашем воспитании" ; в No 1 за 1868 -- "Заметки о выборе мировых судей" и, наконец, в No 2 -- интересующий нас "деревенский" очерк.
К этому времени и внешность, и интересы Фета несколько изменяются. Тургенев (в письме к П. Виардо от 13 (25) июня 1868 из Новоселок) так описывает "переменившегося" Фета: "Фет здесь; он очень растолстел, облысел; бородища у него стала огромнейшая. Чтоб посмешить меня, он надел на себя судейский мундир -- действительно, в нем он очень забавен" (Тургенев. Письма. Т. 7. С. 160--161). Годом раньше, в июне 1867, Фет был избран мировым судьей 3-го участка на заседании Мценского уездн. земск. собрания -- и очень ревниво относился к своим обязанностям. Тургенев между тем уверился, что Фет как поэт "выдохся до последней степени" и стал "плохо и дрябло повторять самого себя" (из писем к Я. П. Полонскому от 2 (14) и 13 (25) янв. 1868: Там же. С. 30, 26); правда, для фетовских очерков он делает некоторое снисхождение; ср. в письме к Борисову от 18 (30) нояб. 1867: "Стихов я ему более не советую писать -- но в статьях его, даже там, где он (между нами будь сказано) чушь городит, попадаются всегда прелестные вещи" (Там же. Т. 6. С. 344--345).
Стр. 296. ...к тем фантастическим мечтаниям, в которых жнецы - кончающемуся блестящим балом во дворце из алюминия.-- Фет резюмирует утопические "предвидения" из "Что делать?" Н. Г. Чернышевского, изложенные в главе "Четвертый сон Веры Павловны".
Стр. 297. Ein Jude beträgt 2 Deutsche - Остзейская школьн<ая> поговорка.-- Эта поговорка, вероятно, была услышана Фетом во время учебы в пансионе Крюммера в Верро.
Минерва -- рим. богиня искусств и талантов, покровительница искусств и ремесел; соответствовала греч. Афине. Согласно мифу, Афина (Минерва) родилась из головы Зевса (Юпитера), появившись на свет сразу во всем облачении и с воинским снаряжением.
Стр. 302. Десятский -- выборное должностное лицо из крестьян, исполнявшее полицейские обязанности в деревне.
Хозяин ее, купец Обручев...-- См. примеч. к стр. 268.
Стр. 303. Моисей -- вождь и законодатель еврейского народа, пророк и первый священный бытописатель. Имеется в виду следующий эпизод, описанный в библейской "Книге Исхода": "И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь, и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону" (Исх.: 14, 21--22).
Аршин -- равен 71,1 см, вершок -- 4,4 см, следовательно, расстояние составляло 377,5 см, т. е. около 4 м.
Стр. 306. ...когда другие молчали...-- О мельнице на р. Тим см. примеч. к стр. 270. Мельница была отягощена запутанным судебным процессом с соседом-купцом Алексеем Кузьмичом Б--вым. Фет включился в этот судебный процесс, но сумел решить запутанное дело лишь к осени 1864. В MB об этом процессе рассказано несколько иначе, чем в очерках: "В начале этого приезда противник мой по мельничному процессу Б. неоднократно приезжал ко мне с предложением мировой. Не справляясь даже с мнением нашего арендатора А--ва, я не раз предлагал Б--ву четыре аршина четыре вершка на его плотине, вместо прежних четырех аршин двух с половиною вершков. Но он и слышать не хотел, повторяя: "Помилуйте, 12 вершков то мои неотъемлемые".-- А когда я на совещаниях с А--вым только заикался о предоставлении Б--ву восьми вершков, А--в вопил, что тогда надо бросить мельницу и бежать. Однажды, когда, по развер-стании с крестьянами, мы собирались уже в Степановку, появился Б--в с теми же бесплодными толками.
-- Не могу понять,-- сказал он,-- из-за чего мы с вами, Афанасий Афанасьевич, судимся?
-- Это вы,-- отвечал я,-- лучше меня знаете, так как желаете в пользу своей будущей крупчатки уничтожить мою, существующую десятки лет.
-- Я ничего,-- отвечал Б--в,-- не желаю; а желаю только, чтобы было "исправедливо". Ваша мельница пускай остается при своей воде; пустим ее на все поставы; а что затем из-под всех колес в реку стечет, то мое.
-- Если бы вы только этого хотели,-- отвечал я,-- то не тягались бы мы с вами по судам.
-- А я больше ничего не желаю, как чтобы было "исправедливо".
-- Чего же справедливее! -- сказал я.-- Вы знаете, под нашими наливными колесами печать. Пустим всю рабочую воду до этой печати, а затем отметим, сколько воды наберется при этом в конце рабочей канавы, на находящемся там столбе, и с этой метки вся вода в реке наша.
-- Помилуйте,-- возразил Б--в,-- зачем же нам отмечать другой столб? Ведь вода везде ровна. Так уж будем набирать мою воду с того столба, что под вашими колесами, а не с того, что в устьях рабочей канавы.
Разговаривая не раз с арендатором о падении рабочей воды, я припомнил, что на небольшом протяжении рабочей канавы в каких-либо двухстах саженях вода в канаве для предупреждения засорения имеет вершка четыре склона, и что пустить Б-ва с водою по верхнюю печать значит дать ему ворваться в нашу рабочую канаву и тем лишить ее навеки возможности расчистки.
-- Вы, Алексей Кузьмич, просите воды в реке, а присчитываете мою рабочую канаву и сами говорите, что все равно,-- верхняя или нижняя печать. Уж если вы желаете справедливости, то будем метить с того места, где кончается моя вода и начинается ваша.
-- Ну, пускай будет так. Давайте на этом кончать мировую,-- сказал Б--в.
-- Ну, в добрый час,-- сказал я, протягивая руку.-- Если вы твердо решились на этом покончить, то я сегодня же вечером поеду к Сергею Семеновичу и попрошу его в качестве посредника и человека, настолько же хорошо известного вам, как и мне, оформить нашу мировую и закрепить ее установлением законных знаков. Я сегодня же, вернувшись, дам вам знать, на какой день вызовет нас Сергей Семенович для написания мирового акта.
-- Слава тебе, Господи,-- сказал Б--в, раскланиваясь,-- что на этом решили. По крайней мере, будет "исправедливо".
Сергей Семенович просил нас приехать на другой день после обеда, обещав к тому времени написать черновую нашей мировой, в буквальном смысле моих слов, для того, чтобы, в случае одобрения проекта Алексеем Кузьмичом, писарь имел время переписать его набело для наших подписей.
-- Ну что, Алексей Кузьмич,-- сказал на другой день посредник входящему Б--ву.-- Хорошее дело, кажется, вы, господа, затеяли. Прислушайте, что я написал начерно и поправьте, если что найдете не так.
При чтении проекта Б--в все время говорил: так-с, так-с, совершенно "исправедливо".
Но, дойдя до печатей, он обратился к Клушину со словами:
-- Сергей Семенович, как вы полагаете, следует обозначать начало моей воды от первой или второй печати?
-- Я,-- тоненьким и жирным фальцетом захихикал Клушин,-- я обязан скреплять общее ваше желание, выраженное с надлежащей ясностью; а уж советовать, извините, никому из вас не могу.
-- Да как же таперича? -- начал Б--в.
Эта канитель начинала меня бесить, и я невольно проговорил:
-- Видите, Алексей Кузьмич, а вчера еще по рукам ударили; а я-то от своих слов не отпираюсь.
-- Да будет вам! -- перебил нас Сергей Семенович.-- Коли уговорились, то надо писать, а не решились, оставимте дело.
-- Да ну уж что ж! -- перебил Б--в.-- Видно, так тому делу и быть: прикажите переписывать.
-- А мы с вами, господа,-- сказал Сергей Семенович,-- покуда чайку попьем.
Часам к десяти мы еще раз прослушали переписанную в двух экземплярах мировую. Как я ни рвался довести дело до надлежащего конца, оказалось, что исполнить его невозможно было с желаемой скоростью. Посредник счел нужным вызвать из Ливен исправника, депутата от купечества, пригласить трех свидетелей-дворян и трех купцов, и даже священника. А так как для приведения в исполнение проекта необходимо было не только спустить пруд на мельнице Б--ва до осушения нашей рабочей канавы, но приходилось поджидать и необычайного набора воды в собственном нашем пруду и в запруде выше лежащей по реке мельницы Селиванова, то раньше недели окончить дело нечего было и думать. Тем временем сентябрь подходил к концу, и ночные холода стали сильно давать себя чувствовать; а наш дом вообще и спальня в частности при одиночных рамах были весьма плохою защитой от стужи. Приехали мы по теплой погоде в летних платьях, а тут приходилось еще на ночь завешивать окно от врывающегося ветра.
Однажды ночью, когда все уже шло к концу, дрожа от холода поднявшейся осенней бури, мы услыхали сильные удары в стеклянную раму балконной двери. Выйдя наскоро из мрака в полусвет, я за стеклами различил огромный силуэт и на вопрос: "Кто там?" -- узнал голос нашего арендатора. Впустив его в залу, я спросил -- что ему нужно?
-- У меня на плотине вода набрана по самые края, а при этой страшной буре ветер с верховья плещет волной через заставки. Я пришел просить у вас позволения спустить воду, а то плотина не выдержит, и мы разорим и свою, и б--векую плотину. А я до света пошлю Сергею Семеновичу донесение о случившемся.
Конечно, приведение в исполнение мировой было по необходимости отложено еще на два дня. Наконец, к полудню назначенного дня все вызванные к ее исполнению явились на Тимскую мельницу, и во избежание всяких недоразумений и подозрений положено было, чтобы мы с Б--вым стояли при спуске воды на все наши поставы, наблюдая, чтобы набравшийся с колес слой воды не превысил находящейся под колесами казенной печати, и когда вода подымется до печати, то человек, по нашему общему с Б--вым соглашению, должен выстрелом из ружья подать знак посреднику, ожидающему с депутатами от купечества и с понятыми у нижнего столба, чтобы отметить высоту пришедшей туда из-под колес воды. Пока мы шли с Б--вым к рабочим заставкам, он не без иронии передавал событие запрошлой ночи. "Спустил я по приказанию посредника всю воду, и вдруг в полночь, откуда ни возьмись, вода стала прибывать и прибывать. Думаю, да что же, Господи, это за чудо такое? И невдомек, что это Николай Иванович делает репетицию. Ведь на театре никогда не бывает представления без репетиции".
Мы приказали открыть заставки, и бросившаяся с силой на колеса вода стала быстро подниматься. Вот она подошла к печати, дошла до ее половины, затопила ее и стала подниматься все выше.
-- Алексей Кузьмич, пора стрелять!
-- Помилуйте, еще одну секунду!
-- Вам-то хорошо,-- возражал я,-- говорить про секунды, а печать-то уж на четверть в воде.
-- Ну, так и быть, стреляй! -- крикнул Б--в ружейнику, и вслед за выстрелом нам уже оставалось ожидать результатов наблюдений и действий посредника с понятыми. Через полчаса я увидал их идущими от устья канавы с Сергеем Семеновичем во главе шествия. Несмотря на свою полноту и одышку, он был бледен, как мертвец.
-- Ну,-- сказал он, подходя ко мне,-- в силу формального условия вы имеете право требовать буквального его исполнения и остановиться на его результатах; но я должен вам сказать, что ваш противник будет окончательно разоренный человек, ибо, невзирая на лишки, допущенные вами у верхней печати, вода в минуту выстрела едва докатилась к самой пятке нижнего столба не плотнее картонного листа. Мы не предвидели этого обстоятельства; но я решаюсь просить вас отложить исполнение мировой до завтра и тогда уже отмечать высоту воды на нижнем столбе, только когда она выровняется по всей рабочей канаве.
Я с охотою согласился на такую уступку, и так как время было еще не позднее, то ливенские купцы отправились на обед к Б--ву, а ближайшие помещики по домам. Зато Сергей Семенович предупредил, что на завтра дело протянется долго, ибо придется набирать и весь б--кий пруд и забить в нем сваю с печатью для обозначения обязательной для Б--ва высоты воды. На таком основании на следующий день, невзирая на заботу, сосредоточенную на предстоящей судьбе мельницы, нам с женой необходимо было подумать, как вечером накормить двенадцать человек, вынужденных по нашему делу провести на ветре и холоде целый день. На этот раз результатом нашей экспертизы оказалось, что вода в нашей рабочей канаве, предоставленная своему естественному течению, стала в устьях как раз в половину печати, поставленной при первоначальном определении прав нашей мельницы, защита которых составляла всю сущность процесса; но зато долго пришлось дожидаться полного набора воды на плотине Б--ва, согласно условию. Когда, просидев над водою до совершенной темноты, мы забили при всех депутатах и свидетелях окончательную сваю, причем Б--ву вышло четыре аршина три вершка, вместо предлагаемых мною ему неоднократно четырех вершков,-- и прибыли в наш дом, я был изумлен ярко освещенным столом, накрытым на двенадцать приборов. Я только позднее узнал, что милейшая старушка Клушина снабдила нас всем необходимым, начиная с кухонной и столовой посуды, бедья и серебра до огурцов мастерского засола. Недостаток шандалов был заменен бутылками, завернутыми в бумагу с бумажными розетками наверху. Как при общей подписи акта исполнения мировой, мы все, начиная с посредника, усердно ни просили нашего арендатора А--ва кончить и с своей стороны мировою, отказываясь от всяких по этому делу претензий, он согласия на мир не заявил и десятки раз, складывая пальцы как бы для писания, повторял: "Мамаша не приказала брать в руки пера-с, а то нашему брату придется идти с медною посудою".-- Так что наконец посредник спросил: "Да что это вы, Николай Иванович, все медную посуду поминаете?"
-- Нет-с, это так по-нашему: значит крест да пуговицы" (MB. Ч. 2. С. 35--40).
Науки юношей питают.-- Стих из оды М. В. Ломоносова "На день восшествия на всероссийский престол ея величества государыни императрицы Елисаветы Петровны, 1747 года".
Стр. 308. Колчи -- мерзлая грязь, комки на дороге.
Стр. 309. Хоботье -- мякина.
Стр. 310. Пастрана Юлия (1834--1860) -- мексиканская танцовщица, получившая всемирную известность, поскольку ее лицо и тело заросли волосами.
Жеребий -- кусочек, отрезок, отрубочек. Зд. отрезок земли, полученный по жребию.
Стр. 311. "Лес и степь" (1849) -- заключительный рассказ из "Записок охотника".
538
Стр. 312. Полесье.-- "Полесьем,-- писал И. С. Тургенев в примечании к журнальной публикации рассказа "Поездка в Полесье",-- называется длинная полоса земли, почти вся покрытая лесом, которая начинается на границе Волховского и Жиздринского уездов, тянется через Калужскую, Тульскую и Московскую губернии и оканчивается Марьиной рощей, под самой Москвой. Жители Полесья отличаются многими особенностями в образе жизни, нравах и языке. Особенно замечательны обитатели южного Полесья, около Плохина и Сухинича, двух богатых и промышленных сел, средоточий тамошней торговли. Мы когда-нибудь поговорим о них подробнее" (Совр. 1850. No 11. С. 109. Цит. по: Тургенев. Соч. Т. 7. С. 415). В примечании к рассказу "Певцы" читаем: "Полехами называются обитатели южного Полесья, длинной лесной полосы, начинающейся на границах Волховского и Жиздринского уездов. Они отличаются многими особенностями в образе жизни, нравах и языке <...>" (Тургенев. Соч. Т. 4. С. 239--240). Очевидно, в этих местах и охотился Фет. В наст. время на северо-западе Орл. обл. создан национальный парк "Орловское Полесье".
Сажень равняется 2,1 м.
Друиды -- жрецы древних кельтов; по представлениям римлян, колдуны, оракулы, предсказатели.
Стр. 313. Антики -- зд.: др.-греч. и др.-рим. изваяния, камеи и т. д.
В его мастерской поэме даже все несообразности типа намечены довольно верно, но целое слишком идеально.-- Имеется в виду поэма Пушкина "Цыганы" (1824).
Мне бы хотелось встретить в искусстве не цыган, повествующих об Овидии...-- Имеется в виду рассказ Старика в пушкинской поэме: "Меж нами есть одно преданье..." и т. д.
Стр. 314. Под узлами бедной шали...-- Цитируется ст-ние А. И. Полежаева из сб. "Кальян" (1832).
Весь бронзовый и стройный, как неаполитанский Меркурий...-- Меркурий -- в рим. миф. бог торговли и вестник богов, отождествлявшийся с греч. Гермесом. Фет имеет в виду знаменитую бронзовую статую Меркурия работы Джамболоньи (1564), копия с которой украшает одну из площадей Неаполя.
Вспомните в Лувре его мальчика, сидящего с обращенными к зрителю подошвами.-- Фет имеет в виду картину Мурильо "Вшивый", поразившую его во время посещения Лувра в 1856. См. наст. том, с. 77.
Стр. 315. ...припоминаешь Ромула, не пощадившего за подобную проделку и брата.-- Ромул, согласно рим. преданию, основатель и первый царь Рима. Убил своего брата-близнеца Рема, решившего перепрыгнуть через степу только что заложенного города.
Стр. 316. Шарабан -- экипаж с сиденьями в несколько рядов.
Стр. 317. Младенцы смуглые, нагие...-- Цитата из поэмы Пушкина "Кавказский пленник" (1821).
Стр. 318. ...знакомый нам <...> обер-форстмейстер...-- Речь идет о главном лесничем Бауэре (РГ. С. 255, 266).
Легавые собаки на зайцев? -- Легавые собаки считаются "подружейными" или "птичьими".
Стр. 320. ...какое-то чувство приличия нашептывало: "Не распечатывай"...-- В комедии Гоголя "Ревизор" (действие 5, явление 8) почтмейстер говорит: "В одном ухе так вот и слышу: "Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица"; а в другом словно бес какой-то шепчет: "Распечатай, распечатай, распечатай!"".
Стр. 322. Петров день отмечался 29 июня, во время перерыва в полевых работах: сев и огородные посадки кончились, а сенокос и жатва еще не начинались.
...пар вспахан и передвоен...-- Т. е. вспахан дважды, в клетку.
Др.-греч. математик и физик Архимед (ок. 287-- 212 до н. э.) обосновал, в частности, закон рычага.
Стр. 324. Возьмем мировые учреждения...-- Имеются в виду мировые судьи и уездный съезд мировых судей.
Из деревни <1871>
Впервые: Заря. 1871. No 6 (июнь). С. 3--86. Подпись: "А. Фет".
Последний цикл "деревенских" очерков Фета создавался как итоговый. 10 лет прошло со времени крестьянской реформы, и за эти годы Россия существенно изменилась. Столь же кардинально изменились и личные обстоятельства поэта-фермера: начинавший в 1860 хозяин, приобретший 200 десятин земли с недостроенным домиком, стал к 1871 одним из состоятельных и уважаемых помещиков Орловской губернии, который -- что особенно важно -- "выдвинулся" лишь благодаря упорной организаторской деятельности на почве нового для России "вольнонаемного труда". Тургенев, который с конца 1860-х стал поговаривать о том, что Фет-поэт "исписался", постоянно побуждал его к публицистической и мемуарной деятельности: "...пусть он соберет свои судейские воспоминания -- и сделает из них книжку: по двум-трем сообщенным им мне анекдотам я вижу, что это может выйти прелестно и препоучительно, вроде -- помните -- его хозяйственных писем" (Письмо к И. П. Борисову от 5 (17) дек. 1869 // Тургенев. Письма. Т. 8. С. 143). Фет в это время действительно увлекся новой деятельностью: в 1867 он был избран, а в 1870 -- переизбран на должность мирового судьи Мценского уезда. Тем важнее было подвести итог прежней деятельности фермера.
Этот итог, впрочем, осмыслялся Фетом более в философском аспекте. В его переписке со Львом Толстым за 1869--1872 заметно единомыслие корреспондентов в их отношении к проблеме "естественного человека" и гармоничного мироустройства. По мысли Толстого, жизнь "за 1000 верст от всего искусственного и в особенности от нашего дела" -- и только "дух работы и тишины" могут служить "залогом счастья" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 402--403,415). Фет в этот период разделяет взгляды Толстого и высказывает схожие мысли применительно к русской общественной жизни. Ср. в "новогоднем" письме Фета к Толстому от 1 янв. 1870: "Как бы высоко ни забралась математика, астрономия, это все дело рук человеческих -- и всякий может шаг за шагом туда влезть, проглядеть все до нитки, а в жизни ничего не увидишь --хоть умри --тут-то тайна-то и есть. <...> Я могу признавать пользу и интерес статистических данных. Но когда меня хотят оседлать таким силлогизмом: статистика -- цифры -- цифры непогрешимы -- ergo (следовательно -- лат.) статистика точная наука,-- я говорю -- э-ге! вон куда метнул! Я сую всю пищу без разбора в один желудок, который варит и отделяет, стало быть, кровь и желчь, кость и сало, все равно, хотя по удельному весу, по субстанциям это небо и земля. Во все живые явления, выражаемые статистическими цифрами, ежесекундно вторгается такой океан саморазличнейших неисчислимых жизней, что говорить о цифрах, выражающих данные статистики, все равно, что о носах, будь это чукотский, птичий нос или нос корабля или чайника. Словом, владеть своим я по отношению к лошади, человеку, грамматике, физике, танцам -- значит быть свободным, а выдумать какое-нибудь новое слово вроде учиться, чтобы быть свободным, и носиться с ним, припевая: "Акей аб! акей ось!" -- значит старинный романс:
Тебя забыть, искать свободы!
Но цепи я рожден носить...
Вот почему Ваша интеллектуальная свобода так мне дорога и так бесит и волнует всех почти без исключения" (Там же. С. 395--396).
У Фета в 1869 умирают родственники и ближайшие друзья: в марте 1870 в психиатрической лечебнице в Петербурге -- любимая сестра Н. А. Борисова; в том же году -- три брата его жены, Николай, Владимир и Василий Петровичи Боткины. Потеря последнего, скончавшегося 10 окт. 1869, была для Фета особенно болезненной: В. П. Боткин был одним из немногих литераторов, последовательно поддерживавших Фета в его начинаниях. А после смерти от чахотки в мае 1871 И. П. Борисова Фет уже вполне ощутил свое литературное и житейское одиночество. Тургенев относится к нему свысока. Посетив Фета в июне 1870 в его имении, он констатировал в письме к Полонскому, что Фет "страшно обрюзг, все еще пишет стихи, а главное -- врет чушь несуразную, не столь часто забавную, как прежде". И чуть позднее: "Сам он толст, лыс, бородаст -- ив белом балахоне с цепью мирового судьи на шее представляет зрелище почтенное. Дела его очень хороши -- но стихи он пишет плохие" (Тургенев. Письма. Т. 8. С. 244, 245).
Мнение Тургенева о том, что Фет "завершил" литературную деятельность и способен только высказывать "вредные и нелепые мысли", в конце 1860-х расходится по российской журнальной среде. Фета постепенно перестают воспринимать серьезно и все чаще отказываются печатать. В 1868 он, к примеру, написал весьма оригинальную статью о романе Л. Н. Толстого "Война и мир", читал ее в литературных салонах Москвы, но PB, для которого статья предназначалась, ее не принял. Более того: рукопись статьи, переправлявшаяся автором из одной редакции в другую, была утеряна (см.: Летописи Гос. лит. музея. Кн. 2. М., 1938. С. 261). Фет перестает печатать в PB даже и стихотворения. В письме от 16 авг. 1868 Н. С. Лесков пригласил Фета к сотрудничеству в журнале "Заря": "Принимая близкое и живейшее участие в судьбах нового журнала и очень любя Ваши сельские письма, я имею честь просить Вас не отказать нам в Вашем сотрудничестве. Прошу Вас почтить меня Вашим уведомлением: можем ли мы на Вас рассчитывать и заготовить для нас к ноябрю месяцу первую Вашу корреспонденцию, в которой бы желалось по возможности видеть общий очерк состояния помещичьих и крестьянских хозяйств в настоящее время. Затем следующие пусть имеют характер текущих хроник" (Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 10. М., 1958. С. 271). В этом журнале и была напечатана завершающая серия очерков "Из деревни", прошедшая почти не замеченной в критике.
Тургенев, которому Фет специально указал на эту публикацию, откликнулся торопливым обещанием (в письме от 8 (20) янв. 1872): "...с удовольствием прочту Ваши письма "Из деревни" -- если они будут написаны "sine ira et studio" ("без гнева и пристрастия".-- лат.). Но так как мне в сношениях с Вами сам Бог повелел ворчать, то я исполняю его волю -- ворчу" (Тургенев. Письма. Т. 9. С. 209--210). Впрочем, кажется, Тургенев их так и не прочитал; 2 (14) марта 1872 он заметил в письме к Полонскому про Фета: "Философия Льва Толстого и его собственная его совсем с толку сбили -- и он теперь иногда такую несет чушь, что поневоле вспоминаешь о двух сумасшедших братьях и сумасшедшей сестре этого некогда столь милого поэта. У него тоже мозг с пятнышком. А что Мещерский не понял его статей -- дело весьма естественное" (Там же. С. 236). Словом, Фет в период публикации итогового цикла "деревенских" очерков оказался в том положении, которое охарактеризовал полутора годами спустя в письме к Толстому (от 20 янв. 1873): "Я же, бедный, уподобляюсь медведю захудалому, засидевшемуся в клетке, которую горемыка-содержатель возит по ярмаркам и которого он всякий день травит привязанного меделянскими собаками, которые кусают вовсе не на шутку, а самым чувствительным образом" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 419).
Этот, завершающий, цикл очерков Фета оказался настолько прочно забыт, что не вошел ни в один из дореволюционных библиографических обзоров его сочинений. Он отсутствует даже в книге В. С. Федины "А. А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике" (Пг., 1915), включающей довольно полную библиографию. Впервые на отсутствие этой обширной публикации в библиографиях Фета указал Б. Я. Бухштаб в обзоре "Судьба литературного наследства А. А. Фета" (Лит. наследство. Т. 22/24. М., 1935. С. 596).
Стр. 325. Скажите: Экой вздор... иль bravo...-- цитата из неоконченной поэмы Пушкина "Езерский" (1833).
...пословица о 7 няньках? -- Имеется в виду пословица "У семи нянек дитя без глаза".
Наши записки в течение долгих лет служили неистощимой темой свистков и дешевой карикатуры.-- Первым на публикацию фетовских очерков "Из деревни" откликнулся Совр.: в апрельском номере за 1863 среди материалов "Свистка" было помещено анонимное стихотворение "Вступительное слово "Свистка" к читателям" (автор -- Н. А. Некрасов), где деятельность Фета интерпретировалась следующим образом:
Когда сыны обширной Руси
Вкусили волю наяву,
И всплакал Фет, что топчут гуси
В его владениях траву.
В этом же номере журнала был помещен обзор Салтыкова-Щедрина из цикла "Наша общественная жизнь", где немало места занимал карикатурный пересказ фетовских очерков. Затем выступление Фета высмеивали Д. Д. Минаев в "Дневнике Темного человека" (Рус. слово. 1863. No 6, 7) и В. А. Зайцев (Рус. слово. 1863. No 9,10). Д. И. Писарев в "Цветах невинного юмора" (Рус. слово. 1864. No 2) сосредоточился тоже на гусях: "Так, например, г. Фет, решившись посвятить все свои умственные способности неутомимому преследованию жадных гусей, сказал в прошлом, 1863 году последнее прости своей литературной славе; он сам отпел, сам похоронил ее и сам поставил над свежей могилою величественный памятник, из-под которого покойница уже никогда не встанет...". См. также многочисленные стихотворные сатирические отклики: <Медведев П. А> Мечты и действительность // Искра. 1863. No 23. С. 319--21; <Минаев Д. Д.> Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов // Искра. 1865. No 5. С. 79 и др.
Вакхические возгласы -- зд.: выступления, порожденные опьянением, потерей чувства реальности.
Екатерина II (1729--1796), императрица с 1762.
Стр. 326. Железные дороги пролетели из конца в конец Европейской России...-- Эпоха реформ Александра II ознаменовалась своеобразным "бумом" железнодорожного строительства: к началу 1857 рельсовые пути России составляли 979 верст, в 1876 -- более 18 тысяч верст. Только за 1871 была открыта 2631 верста железнодорожных путей.
Камера -- зд.: место заседания.
Просительное письмо, прошение -- письмо установленного образца, иногда на гербовой бумаге, иск, жалоба, изъявление своих нужд, подававшееся определенному должностному лицу. Будучи мировым судьей Мценского уезда, Фет получал много таких писем.
...Гоголь смеялся над почтмейстером, читавшим частную корреспонденцию.-- Имеется в виду почтмейстер из комедии Гоголя "Ревизор" (1836). См примеч. к стр. 317.
Стр. 328. Не менее оригинальны приемы новых людей.-- Отсылка к роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?", имевшему подзаголовок "Из рассказов о новых людях".
Они разыщут его корень у Иоаннов, Бориса...-- Имеются в виду Иван III (1440--1505) -- великий князь Московский с 1462, Иван IV (1520--1584)-- великий князь с 1533, царь с 1547, Борис Годунов (ок. 1552-- 1605) -- фактический правитель России в 1584--1598, царь в 1598--1605.
Тришка был прав...-- Речь идет о персонаже басни И. А. Крылова "Тришкин кафтан" (1815).
Стр. 329. Есть речи -- значенье...-- Начало известного ст-ния М. Ю. Лермонтова (1839).
Стр. 330. "Живя, умей все пережить",-- сказал поэт-философ.-- Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева "Не рассуждай, не хлопочи!.." (1850).
...такова природа человека, в положении крыловского зайца? -- У Крылова нет басни с таким сюжетом.
Стр. 331. ...приготовленный тонким лопухинским поваром...-- Вероятно, имеется в виду повар, который выучился своему искусству в доме князя Павла Петровича Лопухина (1788--1873), знаменитого гастронома и гурмана.
...наш полковой командир барон Карл Федорович...-- В 1848--1853 командиром Кирасирского Военного ордена полка, где служил Фет, был барон К. Ф. Бюлер (1805--1868).
Стр. 331 -- 332. Вспомните греческих философов-стариков, родоначальников спекулятивного мышления...-- Имеютсяввиду "семь мудрецов" Древней Греции, с которыми связывалось само возникновение философии и -- шире -- спекулятивного (т. е. умозрительного, не основанного на опыте и отвлеченного от практики) мышления вообще: Фалес Милетский, Биант Приенский, Питтак Митиленский, Клеобул Линдский, Периандр Коринфский, Хилон Спартанский и Солон Афинский.
Стр. 332. "Не препятствуй моему ндраву".-- Поговорка купца-самодура, употребляется в нескольких пьесах А. Н. Островского.
...сданы земли в деревне Степановой...-- Возможно, имеется в виду дер. Никуличи (Степановский хутор), которая существует и поныне (см.: Чернов Н. Орловские литературные места. Тула, 1970. С. 103. См. также примеч. к стр. 148).
Стр. 334. Замашная рубаха -- рубаха, сшитая из замашиой, т. е. посконной ткани, производимой из мужских стеблей конопли. Ткань эта, жесткая и грубая на ощупь, использовалась только в крестьянском хозяйстве и стала символом бедности.
Ледень -- вырубленные из льда салазки.
Один замечательный человек, говоря о бедности, сказал...-- Вероятно, Л. Н. Толстой, высказывавший похожие суждения. См., например, в его дневнике от 14 февр. 1870: Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 265.
Стр. 336. Солитер -- крупный бриллиант, вправленный в перстень, брошь и т. д. без других камней.
Гарпагон -- персонаж комедии Ж.-Б. Мольера "Скупой" (1668).
Стр. 337. Бутенопы Николай и Иоганн, братья из Гейдельберга, основали в Москве в 1832 завод для изготовления сельскохозяйственных машин и орудий.
Стр. 340. Акциз -- вид косвенного налога, налагавшийся не непосредственно на потребителя, а на производителя продукта, пользующегося повышенным спросом (спирт, водочные изделия, табак и т. п.); акцизные сборы в России составляли один из главнейших доходов казны.
"Salus public a prima lex esto" -- перефразированное лат. изречение, восходящее к трактату Цицерона "О законах" (III, 3, 8). Ср.: Salus publica (respublicae) -- suprema lex (Общественное благо -- высший закон).
Стр. 341. Пора догадаться, что квартет дерет не потому, что музыканты рассажены не в должном порядке...-- Аллюзия на басню И. А. Крылова "Квартет" (1811).
...только герой "не любо не слушай" сумел помочь беде, вытащив себя за волосы из трясины.-- Под таким названием (точнее: "Не любо-- не слушай, а лгать не мешай") была известна обработка на "русский манер" книги Р.-Э. Распе "Приключения барона Мюнхгаузена", выполненная Н. И. Осиповым в 1791 и впоследствии неоднократно переиздававшаяся.
Стр. 342. Иверская -- часовня Иверской иконы Божией Матери, расположенная у Воскресенских ворот в Москве, по названию знаменитой афонской иконы, точная копия с которой была привезена в Москву в 1648.
Шворень (шкворень) -- стержень от задней части повозки, вставляемый в ось передка и позволяющий при вращении производить повороты.
... Руси веселие пити...-- Слова князя Владимира из рассказа о выборе вер в "Повести временных лет" ("Руси есть веселие пити, не можем без того быти"), ставшие поговоркой.
Ведро -- мера жидкости, равная 12,5 л.
Очень развитый русский рассказывал нам - Герцен встал, выпив весь коньяк маленькими рюмочками, и ушел ни в одном глазе.-- История посещения заведения Тортони во время декабрьского разгрома революции 1848 в Париже рассказана Фету В. П. Боткиным. Подробнее см. в статье Фета о романе Чернышевского "Что делать?", в написании которой принимал участие Боткин (Наст. изд. Т. 3. С. 458--461). Сам Герцен в рассказе об этих событиях в "Былом и думах" дважды упоминает парижскую кофейню Тортони (Ч. 5, гл. XXXVII). Упоминается Тортони и в "Письмах из-за границы" (см. наст. том, с. 59).
Стр. 343. ...с какой неотразимой логикой Бедность в комедии Аристофана "Богатство" выставляет себя возбудительницей производительных сил, матерью всех искусств и ремесел.-- Имеется в виду комедия Аристофана "Плутос", одним из персонажей которой является Бедность, доказывающая, что она является "причиной всяких благ" для людей.
Стр. 344. ...которой известна и его душа мера...-- Имеется в виду поговорка: "Душа меру знает" ("Пей из ковша, а мера душа"). Ср. в "Мертвых душах" Н. В. Гоголя (т. 1, гл. 5): "Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует".
Сиделы ручки поскладамши...-- Цитата из травестийной поэмы Ивана Петровича Котляревского (1769--1838) "Еневда" (1798; Ч. 3) -- малороссийское представление о греческом Олимпе.
Стр. 345. ... non possumus.-- Формула категорического отказа; согласно Евангелию (Деяния апостолов: 4, 20), так ответили апостолы Петр и Иоанн на требование священников и саддукеев не проповедовать учение Христа: "Мы не можем не говорить того, что видели и слышали"; эти слова стали формулой отказа римских пап выполнять требования светской власти.
Стр. 346. Вигонь -- недорогая мягкая ткань, сырьем для которой служило хлопковое волокно с незначительной примесью шерсти грубых сортов. Имитировала дорогую ткань из шерсти викуньи (ламы, распространенной в ряде стран Латинской Америки).
В нашей местности мировые учреждения действуют четвертый год...-- Мировые судебные установления (мировые судьи и съезды мировых судей) были постепенно введены в России по судебной реформе 1864 г. Ведомству мировых судей подлежали гражданские дела, касавшиеся исков по личным обязательствам, договорам и т. п., и те уголовные преступления, за которые по закону не полагалось лишения или ограничения прав состояния.
Сотский -- низшее должностное лицо сельской полиции, избиравшееся сельским сходом.
Стр. 347. На днях один из местных деятелей по окончании мирового съезда... -- Имеется в виду Александр Аркадьевич Тимирязев (1818 -- не ранее 1893), в 1869--1877 -- уездн. предводитель дворянства. Регулярно давал обеды на своей мценской квартире для участников мирового съезда, обычно собиравшегося 12 числа каждого месяца (МБ. Ч. 2. С. 227). Старш. сын служившего в Министерстве финансов Аркадия Семеновича Т., с 1852 -- дейст. статс. советника в отставке, и его первой жены Марии Васильевны (урожд. Протасовой), сводный брат знаменит. ученого Климентия Арк. Т. (См.: Map ченкова Л. В. Н. Н. Кутлер -- материалы к биографии // Из глубины времен. СПб., 1997. Вып. 8. С. 113--114). До избрания предводителем был мировым посредником 2-го участка, снискав на этом посту всеобщее одобрение (MB. Ч. 2. С. 100--102). Фет, близко знакомый с Т., бывал в его имении при с. Алешне (Прилепы), что находилось в 35 верстах от Степановки, в 1870, выполняя в течение неск. месяцев обязанности мирового судьи 2-го участка, каждую неделю приезжал в усадьбу Т., где вел разбирательство дел (Там же. С. 160). Отношения с Т. Фет поддерживал после своего переселения в Воробьевку. В ОР РГБ хранятся 11 писем Т. к поэту, датированные 1876--1885. К Т. обращено ст-ние Фета "Всё дождь и дождь, и солнце лик свой прячет..." (1880).
...председатель управы...-- M. M. Хрущев.
Стр. 348. ...по поводу статьи "Московских ведомостей" о сифилисе.-- Речь идет о статье Фета "Из Мценского уезда" (Моск. ведомости. 1870. М° 267). В начале 1870-х в рус. газетах и журналах активно обсуждалась проблема борьбы с сифилисом. Фет говорил об этом на земском собрании Мценского уезда и в 1872 устроил на свои средства больницу для крестьян-сифилитиков. К вопросу о борьбе с сифилисом Фет вернулся в "Письме к издателям "Московских ведомостей"" (1872. No 74). См. также в MB: "Еще в прошлом году предводителем Тимирязевым и мною обращено было внимание земского собрания на непомерное распространение в уезде сифилитической заразы. Всего нагляднее зло было для предводителя во время приема рекрут, из которых 20 проц. оказывались зараженными. Тогда же собрание уступило нашим требованиям немедленной помощи, и из Петербурга была выписана весьма практическая и деятельная акушерка, которой пришлось немало побороться с убийственным злом, по одному уже тому, что крестьянки прятались от осмотров, боясь женского рекрутского набора. Через два года я слышал от Ал. Арк., что процент зараженных рекрутов сошел с двадцати на четыре" (MB. Ч. 2. С. 250--251). Ср. в письме Тургенева к Фету от 29 марта (10 апр.) 1872: "А за поход Ваш по поводу сифилиса нельзя Вас не похвалить -- вот это дело, дельное дело -- и дай Бог Вам успеха и помощи отовсюду! На Вашу больницу с домом я немедленно подписываюсь на сто рублей сер<ебром>, которые буду иметь удовольствие вручить Вам при нашем свидании в Спасском в мае месяце" (Тургенев. Письма. Т. 9. С. 256).
Сулема -- ядовитый порошок хлорной ртути, употреблялся в медицине.
Клещевинное масло -- то же, что касторовое масло, получаемое из семян клещевины (ricinus communis), растения из семейства молочайных, обладает слабительными свойствами.
...откроются меркуриальные раны? -- Раны от отравления ртутью, которую раньше называли Меркурием.
Село Бортное в моем соседстве... -- Имеется в виду с. Покровское (Бортное), при р. Алешне, в 29 верстах от Мценска, упомянутое в ст. Фета в ряду деревень, сплошь зараженных сифилисом, принадлежало родственникам Тимирязева по материнской линии Карамзиным и Протасовым (Орл. губ. вед. 1863. 21 сент. No 38. С. 923; Там же. 1866. 26 марта. No 13. С. 114). В письме И. П. Борисова к Фету от <23 нояб. 1863> содержится описание имения Тимирязева: "Быв у Тимирязева, видел те Палестины, в которых мог и ты господствовать -- река Алешня в них зародилась и выбегает ручьем, но местность прелесть -- со всех сторон на горизонте леса, к северу горы и только на юг идут равнины по направлению к вам в Степановку. Показал бы Наденьке и все аристократам домик Тимирязева -- 6 комнат, из них он, жена и ее сестра, и живут, как видно, без плача и рыдания <...>" (РО ИРЛИ. No 20272. Л. 40 об.--41).
Народные училища -- школы для начального образования народа, организованные земством (которое осуществляло материальное обеспечение школ) и министерством народного просвещения (осуществлявшим наблюдение за учебной частью); в 1869 была учреждена должность инспектора народных училищ, служившего в ведомстве Министерства народного просвещения.
Стр. 349. Неудачный антецедент столичных воскресных школ много повредил делу.-- В 1859 киевский профессор П. В. Павлов открыл в Киеве воскресную школу для народа. Почин был подхвачен, и воскресные школы открылись в ряде крупных городов; в них деятельно участвовала учащаяся молодежь, прогрессивно настроенные офицеры, женщины и девушки из богатых семей и т. д. В 1861--1862 отдельные воскресные школы сделались ареной политической пропаганды, обратившей на себя внимание властей; в 1862 вышло распоряжение о закрытии всех воскресных школ впредь до издания особых о них правил.
Стр. 351. ...живой старинный портрет, нечто вроде бабушки в гончаровском "Обрыве".-- Имеется в виду персонаж романа И. А. Гончарова "Обрыв" (1869) "бабушка" Татьяна Марковна Бережкова.
Гласные -- земские депутаты, которые назывались земскими гласными.
Стр. 352. Мирабо Оноре Габриэль Виктор де (1749--1791) -- выдающийся оратор, деятель Великой французской революции.
Стр. 353. Пошевни -- широкие сани, обшитые внутри лубом.
Ямская шапка -- высокая стоячая шапка, которую носили ямщики.
Пациент явно возвращался от ближайших постоялых дворов, отстоящих саженей на 150 от Глебовой.-- Глебово -- дер. Новопоселенная Петрова (Глебова), в 64,5 верстах от Мценска, на Курской большой дороге ("Список населенных мест...". С. 165), рядом с влад. хутором Кресты, где находились постоялые дворы. В наст. время Глебово и Кресты являются частью дер. Новопетровка (Филимонов Н. О старинных названиях // Сельская новь. Изд. в Змиевке. 1995. 3 июня. No 41. С. 2).
Стр. 354. Деревня летом -- рай.-- Цитата из "Горя от ума" Грибоедова (действие III, явление 6); реплика Чацкого, обращенная к Платону Михайловичу Горичу:
Движенья более. В деревню, в теплый край.
Будь чаще на коне. Деревня летом рай.
... rara avis...-- усеч. лат. выражение, восходящее к Ювеналу (Сатиры, VI, 165--170): "Rara avis in terris, nigroque simillima cycno" (Редкая птица на земле, как черный лебедь").
Стр. 355. Он был рожден для жизни мирной...-- Неточная цитата из "Евгения Онегина" Пушкина (I, 55).
...приехал хрящевский приказчик, воспитанник Горыгорецкого института...-- Приказчик в имении M. M. Хрущева в с. Долгом., который окончил, очевидно, Горы-Горецкий земледельческий институт.
Мецневская экономия -- хозяйство Мацневых, фамилии, распространенной в Орл. губ. Поручик Г. А. Мацнев в 1860-е был гласным Мценского уездн. земского собрания.
Степановские не выходят на работу! -- См. примеч. к стр. 148 и 329.
Стр. 358. Замашка -- посконная пряжа из конопли или холст.
Сулили коты и онучи...-- Коты -- женская обувь из войлока или сукна в виде коротких сапожек; онучи -- портянки для обуви, вместо чулков.
Стр. 359. Падрины -- подстожье, подстилка под хлебные скирды.
Стр. 360. Увлекись мы теорией вероятностей...-- Основание математической теории вероятностей положено Б. Паскалем и П. Ферма в перв. пол. XVII в., в ее разработке принимали участие мн. ученые, в т. ч. И.-С. Лаплас, создавший ряд итоговых трудов по т. в.
Стр. 361. Абсентизм (абсентеизм, от франц.-- absentéisme), зд. в значении: проживание землевладельца за пределами своего имения.
Стр. 362. Ввиду различных земледельческих обществ и даже земледельческой академии...-- Имеется в виду основанная в 1865 Петровская земледельческая и лесная академия, находившаяся в Петровско-Разумовском к северу от Москвы.
Стр. 363. Матвей Матвеич! -- См. коммент. к стр. 372.
Стр. 371. "Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь".-- Цитата из "Евгения Онегина" А. С. Пушкина (Гл. 1, строфа V).
...какие-то мнимо-реальные гимназии...-- С 1864 в России существовало два типа гимназий, окончание которых давало право поступать в университеты: классические (основанные на изучении гуманитарных дисциплин и, в частности, древних языков) и реальные (дающие преимущественно естественно-научные знания). Согласно реформе 1871 реальные гимназии были преобразованы в реальные училища, выпускники которых не имели права поступать в университет. Фет был горячим сторонником классического образования; в 1867 он опубликовал в журнале "Литературная библиотека" статью "Два письма о значении древних языков в нашем воспитании" (No 4, 5). См. наст. изд., т. 3.
Пиндар (ок. 518 -- 442 или 438 до н. э.) -- др.-греч. поэт.
...другого, выведенного Аристофаном в "Облаках"? -- Имеется в виду основной сюжетный мотив комедии Аристофана "Облака" (423 до н.э.): разбогатевший грек Стрепсиад отдает своего сына Фидиппида в платное училище мудреца Сократа. Фет относился к проблеме всеобщего народного образования двойственно: в MB он приводит наблюдение Л. Н. Толстого: ""Всякая наука хороша и прочна, когда основана на органическом запросе. Как только назначишь мужика в старосты, он тотчас же надевает вязаные перчатки, подпоясывает кафтан, берет в руки длинную палку и кричит: "Ну-те, ну-те, бабы, бабы!" -- оставшись на должности с год, он уж в воскресенье намаслит и расчешет голову сынишке и поведет его в церковь, а затем отдаст учиться грамоте". Со словами графа нельзя не согласиться, так как и сынишка старосты будет через грамотность метить сам в начальники, прочь от сохи. Гнать же поголовно всех от сохи -- едва ли у нас целесообразно" (Ч. 1. С. 399).
Стр. 372. Мы говорим об общей военной повинности.-- Проблема устранения рекрутчины и реорганизации армии, поставленная в 1856, активно обсуждалась в 60-е, и после ряда реформ Д. А. Милютина с 1 янв. 1874 стал действовать закон о всеобщей воинской повинности граждан России.
Матвей Матвеич -- заключительный очерк цикла назван именем Михаила Михайловича Хрущева (р. 1835). Ближайший сосед Фета по имению, "бывший когда-то в числе лейб-драгунов, угощавших нас, улан, в Ревельской гостинице" (MB. Ч. 2. С. 251), Хрущев был сыном колл. асессора Михаила Ефимовича Хрущева и Марии Ипполитовны X. Восприемницей его была А. М. Таубе (Российский государственный исторический архив. Ф. 1343. Оп. 31. No 3225. Л. 4 об.). Служил в лейб-гвардии драгунском полку, вышел в отставку в чине штабс-капитана ок. 1861, в 1860-е исполнял обязанности мирового посредника, в 1869--1871 был председателем земской управы. В 1877 сменил Фета на посту мирового судьи в связи с переездом поэта в Курскую губ. (Расписка М. Хрущева, почетного мирового судьи, от 26 нояб. 1877 о принятии (по описи) дел по 3-му Мценскому мировому округу от мирового судьи Шеншина // РОИРЛИ. No 20302. Л. 1). В MB Фет вспоминал о помощи X. в устройстве больницы при с. Долгом (Ч. 2. С. 251). С семьей X. у Фета сохранились дружеские отношения и после переезда в Курскую губ. Известны 3 стих, послания Фета к X.: "Посреднику M. M. Хрущеву" ("Противу вечного закона..."; 1872); "M. M. Хрущеву" (Пускай с копьем противу злого..."; 1878) и "M. M. Хрущеву" ("Твоей приветливой щедротой..."; между 1874 и 1886). Последнее вызвано получением подарка от X. пресс-папье в виде Вандомской колонны, установленной в Париже на пл. Бастилии в память революции 1830. Обыгрывая понятие "свобода", Фет завершил послание след. строками:
И мыслью понял я свободной:
Игрушке место на земле
Не там, на площади народной,
А здесь, на письменном столе.
Жене X. Елизавете Григорьевне посвящено ст-ние Фета "Я видел преданность и рвенье..." (1880).
Стр. 374. Блонден (наст, имя и фам. Жан Франсуа Эмиль Гравис; 1821--1893) -- франц. цирковой артист, канатоходец.
Торичеллиева пустота -- безвоздушное пространство (вакуум) над свободной поверхностью жидкости в закрытом сверху сосуде; названа по имени ит. физика Э. Торричелли (1608--1647), открывшего атмосферное давление и формулу т. п.
Стр. 375. Пробой -- служащая для навешивания замка металлическая дужка с острыми концами, которые пробиваются сквозь дверь, крышку сундука и пр. и загибаются, делая запоры надежнее.
Стр. 378. Волостной старшина избирался на волостном сходе выборных крестьян из нескольких селений и подчинялся непосредственно земскому начальнику; на нем лежали различные полицейские и общественные обязанности.
Стр. 383. ...разговор, скользнув по известиям с театра войны. -- Имеется в виду франко-прусская война 1870--1871, завершившаяся разгромом франц. армии при Седане.
...один помещик ладил купить его в корень...-- т. е. для того, чтобы запрячь в корень, коренником.