X. В волости
Землемеры честно исполнили обещание. На другой день завтрак им носили в поле, а обедать они пришли уже вечером, когда совершенно смерклось. Напившись чаю непосредственно после обеда, они устроились для ночной работы и только попросили папирос, так как их запас истощился. До рассвета труженики просидели за работой и, надо сказать правду, до того накурили в небольшой комнате, что стало трудно дышать. В шестом часу утра старичок-землемер, за утренним кофе, весело потирая свои мускулистые руки, объявил, что все, за исключением белового плана, готово.
-- Теперь нам нужно только две сохи, и мы, пока вы доедете до посредника, духом отхватим межу крестьянского надела. Только уж сделайте одолжение, не задержите и нас. А по дороге домой потрудитесь завернуть за беловым. Завтра он будет готов, а крюку вам всего две версты. Жена угостит вас превосходною наливкой, а я, коли застанете меня, угощу вас музыкой. Я играю на всех инструментах, на гобое, на валторне, на трубе, на фортепиано, на скрипке, словом сказать, на всех. У меня отец был большой музыкант. Милости просим!
С веселым старичком мы расстались друзьями.
Когда я вышел садиться в кабриолетку, то увидал у самой двери на дворе стоящего сельского старосту. Низко кланяясь, с опущенными глазами, он представлял олицетворенное смирение.
-- Что тебе нужно?
-- Да я за приказанием, насчет народу к землемеру.
-- Тебе ведь с вечера приказано выслать двух пахарей с сохами. А что мир не пошел еще в волость?
Голос старосты перешел в какое-то стеклянное дребезжание.
-- Осмелюсь, не во гнев вашей милости, я не знаю, как старики будут согласны идти в волость.
-- А мне какая надобность? Это их дело. Повестка от посредника, а не от меня.
С этими словами я тронул лошадь. На половине пути я еще издали узнал черномазого дворового, в новой черной свитке, с палкою в руке, торопливо пробирающегося в волость.
-- Что, Петр! как твое дело? Просил ты мир?
-- Просил, батюшка!
-- Что ж?
-- Да Бог его ведает.
-- А угощал их водкой?
-- Угощал, батюшка! Две ведерки выпили. Уж не оставьте вы нас, кормилец.
-- Ваша земля прирежется сегодня к крестьянскому наделу, а там уж не мое дело. Да авось примут вас, после водки-то.
-- Кто же их знает? Разве их узнаешь?
У посредника я встретил общество, состоявшее из трех-четырех соседей. Сам хозяин видимо развеселился. Кажется, он не менее моего обрадовался случаю отвлечь мысли от неизбежных, чтобы не сказать роковых, занятий. Отрезанный от почтовых сообщений, я рад был услыхать о последних политических новостях и о ходе польского вопроса.
Все эти разговоры не помешали мне два раза посылать в волость узнать: прибыла ли сходка, и каждый раз получать в ответ: "Нет никого".
Вся эта продолжительная комедия с выкупом до того мне надоела, что я решился, в случае разладицы, бросить все дело на произвол судьбы и уехать домой. К завтраку наше небольшое общество увеличилось прибытием из соседнего прихода священника, на которого хозяин указал мне как на дельного и умного человека. Действительно, таким и показался мне этот далеко не старый человек, с открытым и добродушно веселым лицом. Разговор зашел о проповедях, их нравственном значении для народа. Но каково же было мое удивление, когда этот почтенный пастырь стал утверждать и готов был держать со мною пари, что в Евангелии Луки нет родословной Иисуса Христа. Этот факт показался мне глубоко характеристическим по отношению ко всему нашему русскому быту. Возможно ли умному человеку всю жизнь провести над специальною книгой и не полюбопытствовать ознакомиться с ее содержанием? А мы еще укоряем литераторов за суждения о предметах, вполне им незнакомых или недоступных! Верно, у нас куда ни сунься -- в этом отношении везде одно и то же.
-- Вот и старики прибыли, -- сказал входящий в залу посредник, крутя толстую папироску.-- Так ли, сяк ли, надо кончать. Я приказал им прийти в переднюю, где уже дожидаются волостной старшина и писарь.
Через несколько минут письмоводитель доложил посреднику, что все собрались и все готово, а в отворенную дверь я увидал знакомый ряд серых и черных свиток.
-- Ну, пожалуйте, -- сказал посредник, обращаясь ко мне и указывая на дверь прихожей.
-- Семен Семенович! Нельзя ли мне передать все это дело вам и остаться здесь? Нового я ничего не могу сказать крестьянам, а мое присутствие только может быть поводом к новым претензиям и путанице.
-- Нет, этого нельзя. Обе договаривающиеся стороны должны быть налицо.
Я пошел следом за посредником в прихожую, твердо решившись не произносить ни одного слова, иначе как отвечая на вопрос посредника, что бы ни говорили крестьяне.
Дверь в сени была отворена, и там, из-за плеч стариков, собравшихся в передней, тоже виднелись крестьянские головы помоложе. Влево, около сельских властей, стоял знакомый нам дворовый, ожидавший от мира решения своей участи.
-- Прежде всего, -- начал посредник, -- надо нам покончить с ним. Вы знаете, ребята, что этот дворовый получил теперь усадебную землю? Согласны ли вы принять его и дозволить ему поставить на деревне избу?
Мертвое молчание, сопровождаемое переминанием с ноги на ногу и тяжелым забиранием в себя духу.
-- Ну ты что скажешь? -- обратился посредник к первому, ближе всех к нему стоящему.
-- Как люди, так и мы.
-- Ну, а ты?
-- Как люди, так и мы.
-- Постойте! -- обратился он снова к первому.-- Люди-то не какие другие сторонние, а все вы же. Ты, другой да третий -- вот и люди. Ты-то что ж? Не человек, что ли? Я хочу знать, что ты думаешь? Ну, что ты скажешь?
Спрашиваемый совершенно растерялся.
-- Да я-то, батюшка, ваше высокоблагородие! Я-то, -- лицо старика приняло мягкое выражение, -- я-то бы и Бог с ним. Что ж.
-- Стало быть, ты согласен?
-- Да я-то, Бог с ним, пусть его.
-- Ну, а ты?
-- Да и я что ж? Бог бы с ним, то есть право...
-- И ты, значит, согласен. А ты? -- обратился посредник к третьему.
Третьим, случайно или не случайно, стоял сельский староста. Он поднял на посредника свои серенькие глазки, мгновенно засверкавшие злобой, и, не поднимая рук, оттопырил в сторону кисти с разогнутыми пальцами.
-- Что ж, коли некуда, негде, -- пропищал он.
-- Если к барскому двору негде, так к концу деревни дайте место -- к выгону.
-- Помилуйте, да там гамазея, часом от него да и гамазея слетит.
-- Да зачем же так близко к магазину?
-- Помилуйте, коли негде, некуда.
-- Ну, да тебя не переговоришь. А ты что скажешь, следующий?
-- Я бы, я бы, коли, коли негде.
-- А ты?
-- Коли негде.
"Коли негде", без всяких вариаций, пошло слева направо и дошло до дверей.
-- Ну, а вы там? -- крикнул посредник в растворенную дверь сеней.-- Входите сюда.
Стоявшие в сенях стали по одному переваливаться через порог, кланяясь и произнося: "Коли негде".
При последнем "коли негде" посредник махнул рукой, сказав:
-- Это ваше дело! А теперь поговорим о том, зачем пришли.
-- Точно, батюшка! Точно так! Так точно, ваше...! -- поднялось разом со всех сторон, и посреди всего этого послышался пискливый голосок сельского старосты:
-- Только, воля ваша, ваше высокоблагородие, нам эта земелька не подходящая.-- И затем новое эхо:
-- Она, то есть земелька-то, оченно того.
Дело радикально портилось, выходя снова на дорогу бесконечных претензий.
-- Постойте, постойте! -- крикнул посредник.-- Все это не мое дело. Мое дело сказать вам вот что. Царь дал вам волю, а теперь делает вам милость, помогает вам выкупить ваш надел. Вы будете ваш неполный оброк платить 49 лет в казну. А после этого земля будет ваша.
-- Знаем, батюшка! Слышали.
-- Вот вы теперь и говорите дело: согласны вы идти на выкуп той земли, которая вам теперь отрезана, "не считая неудобной"?
-- Нечего пустое говорить, -- крикнул седобородый приземистый старик, выдвигаясь грудью вперед и отмахиваясь назад растопыренною пятерней правой руки.-- Согласны, батюшка.
-- Согласны, согласны! -- пронеслось в толпе.
-- И на наемку остальной земли согласны?
-- Согласны! Много довольны!
-- И не допускать водочной продажи согласны?
-- Ну ее! На что она нам? Да пропади она!
-- И на добавочную уплату в три года?
-- Согласны, батюшка!
-- Стало, и толковать нечего, вот вам письмоводитель прочтет все бумаги в волости, а вот и старшина и еще грамотники, кому хотите давайте руки и ступайте подписывать бумаги.
-- Слушаем, батюшка! Покорно благодарим! -- И повернувшись к сеням, толпа, один за одним, стала, стуча коваными сапогами и толкаясь в дверях, выходить на двор. Дело было кончено.
Я нарочно с такою подробностью описал этот эпизод из современной сельской жизни, чтобы хотя отчасти воспроизвести в читателе вызванное им у меня чувство. Приводя на память все переходы этого обыденного дела, я постоянно задавал себе вопрос: что бы тут вышло без посредника? "Ничего", -- ответят многие вместе со мною; "то же, что и с посредником", -- заметят другие; "много ли таких посредников?" -- прибавят третьи и т. д.
Я привел факт и предоставляю каждому делать из него какие угодно заключения.