XVII
Утро пятого октября 1854 года, до восхода солнца, когда в здании морских казарм еще царил сероватый полусвет, а в палатах устроенного здесь временного госпиталя горели свечи, заведовавший госпиталем врач, молодой человек не то немецкого, не то финского происхождения, но вполне обрусевший, вышел из своей комнаты в коридор и окликнул денщика:
-- Иван, чаю! Скорее ставь самовар.
-- Слушаю, ваше благородие.
-- Распорядись также, чтобы поскорее ставили самовары для больных.
-- Поставлены, ваше благородие, все на дворе, как вы приказали.
-- Вот и хорошо. А то вы вечно начадите так, что больные угорают.
Доктор стал одеваться, как вдруг слух его был поражен пушечными выстрелами, которые в течение каких-нибудь пяти минут до того усилились, что несколько стекол разбилось вдребезги от сотрясания воздуха. Еще пять минут -- и грохот орудий стал так ужасен, что более не оставалось никаких сомнений: неприятель начал бомбардировку.
Поспешно набросив на плечи муслин-деленовую шинельку, какие в то время носили военные врачи, доктор бросился во двор, повинуясь инстинктивному влечению посмотреть, откуда грозит опасность, хотя и сознавал, что ничего определенного не увидит. Пройдя мимо складов всякого добра, свезенного купцами, и в том числе мимо нескольких дрожек и экипажей, оставленных в пользу госпиталя местным каретным мастером, далее на открытом месте доктор увидел десятка два громадных пузатых, плохо вычищенных самоваров с такими же пузатыми, солидных размеров чайниками. Пар валил клубами, распространяясь в свежем осеннем воздухе. Доктор не мог дать себе отчета, почему [352] именно он побежал посмотреть на самовары. Грохот пушек превратился в шум, подобный раскатам грома. Вдруг на довольно близком расстоянии от доктора пронеслось что-то с ревом и свистом, потом раздалось звяканье, как от разбитой посуды, и повалил клуб дыма и пара. Минуту спустя доктор увидел на месте, где стоял ряд самоваров, только лужу воды, обломки посуды и куски меди. Громадная бомба, разорвавшись над самоварами, исковеркала их.
"Ах, Боже мой! Теперь мои больные останутся без чаю!" -- мелькнуло в уме у доктора.
Он бросился бежать назад в казармы и по дороге вспомнил, что в нижнем этаже казарм в кабинете находится и, вероятно, пьет чай его хороший приятель батарейный командир Хлапонин, недавно поселившийся здесь. Жена Хлапонина также жила с мужем в казармах и спала в соседней комнате. Вместе с генеральшей Минден она нередко помогала доктору делать перевязки раненым и добровольно принимала на себя обязанность сиделки.
Когда доктор постучал в дверь кабинета, Хлапонин, проснувшийся от выстрелов, поспешно оделся и вышел в кабинет.
-- Что, доктор, бомбардировка? -- спросил Хлапонин, озабоченно посматривая на дверь, ведшую в комнату, где спала его жена. Оттуда вскоре послышалось плескание воды: Хлапонина начала умываться, но через две минуты шум воды был совсем заглушен страшным гулом, от которого звенело в ушах.
-- Лиза, ты одета? -- крикнул Хлапонин. -- Спеши, дружок, мне надо сейчас идти- на батарею. Хочу, чтобы ты меня благословила.
-- Я готова, -- сказала Хлапонина, выходя из своей комнаты. Она была, как всегда, прекрасна и даже улыбалась, но тонкий наблюдатель мог бы заметить у нее то же волнение, которое Хлапонина испытывала в начале Алминского боя, находясь на перевязочном пункте. -- Як вашим услугам, доктор, -- прибавила она. -- Сегодня вы, кажется, дадите мне много работы.
-- Ах, если бы вы знали, -- сказал доктор. -- Там у меня все самовары исковеркала бомба, просто беда!
-- Лиза, прощай, -- сказал Хлапонин, целуя жену в лоб. [353]
-- К чему это слово, Митя, я не люблю его: не прощай, а до свидания. Пусть Бог хранит тебя!
Она перекрестила мужа и поцеловала его в голову.
-- И тебя, моя дорогая. Не бойся, бомбардирование вовсе не так страшно, как кажется. Я видел, они вчера весь день прорезывали амбразуры; следовало ждать, что сегодня будет дело. Ну, да мы не посрамим себя. До свидания, я при первой возможности приду сюда навестить тебя.
Доктор отошел к сторону, чтобы не мешать мужу и жене поговорить по душам.
Когда Хлапонин ушел, жена, проводив его глазами, поспешила за доктором.
Бомбардировка продолжалась. По всей оборонительной линии грянули наши орудия в ответ неприятелю, но отличить по звуку выстрелы свои от неприятельских не было возможности. Весь Севастополь, хотя и опустевший за последние дни, но все еще имевший, помимо солдат и матросов, немалое количество жителей, был давно на ногах. Привычные к небольшим перестрелкам севастопольские жители вскоре поняли, что теперь происходит нечто небывалое. В полчаса город был охвачен густым дымом, застилавшим солнце.
Наши бастионы были наполнены по преимуществу моряками и во многом напоминали собою корабли. Офицеры и матросы и на суше не хотели отвыкнуть от своих флотских порядков. На бастионах, например, не было "дежурных по батарее", а были "вахтенные".
На рассвете один из таких "вахтенных" офицеров, стоявший на вахте в оборонительной казарме пятого бастиона, смотря в зрительную трубу на неприятельскую траншею, увидел, что на ней стоят рабочие, выбрасывая мешки из амбразур, откуда показались дула орудий. Офицер хотел бежать к начальнику, как вдруг из неприятельской траншеи показался белый дымок и свистнуло ядро, а затем послышался залп, и ядра посыпались градом.
-- По орудиям! -- скомандовал офицер. -- Одиннадцатая и двенадцатая, пальба орудиями, остальные все на низ!
-- Прикажете бить тревогу? -- сказал подбежавший барабанщик.
-- Пожалуй, бей! [354]
Забил барабан, как вдруг ядро ударило в верх бруствера и сбросило двухпудовый камень, раздавивший барабанщику ногу.
-- Носилки! -- крикнул офицер и сам побежал вниз к начальнику батареи. Он столкнулся с юнгой, которого с непривычки разобрало так, что зуб на зуб не попадал.
-- Не лихорадка ли у тебя? -- спросил офицер, чувствуя и себя не совсем ладно.
"Черт побери, к чему я его об этом спрашиваю?" -- мелькнуло у него в уме, но, получив ответ: "Лихорадка-с", -- пресерьезно сказал:
-- Ты, брат, глотай по утрам по семи зернышек черного перцу. Это наше морское средство, получше будет всякого хинина.
Прибежав вниз, офицер спросил: "Где батарейный?" -- но получил ответ, что командир сильно контужен и отправлен на перевязку. Он собирался отправиться наверх, как вдруг увидел, что и другой барабанщик также ранен, но легко.
-- Отправляйся на перевязку!
-- Позвольте остаться! Я прилягу здесь, и пройдет.
Барабанщик прилег за высокий уступ, как вдруг раздался сильный треск: внутри батареи лопнула граната и отбила барабанщику обе ноги, а одним осколком хватило офицера в бок, но он был только контужен и решил остаться.
Взобравшись наверх, офицер увидел, что в канаве сидят неприятельские штуцерные, стреляющие по прислуге соседнего четвертого бастиона.
-- Девятая и десятая, пальба орудиями! -- скомандовал офицер и вскоре прогнал неприятельских стрелков.
Но к этому времени гул неприятельских орудий стал невыносимым. Офицер снова побежал вниз, чтобы распорядиться об отпуске гранат, как вдруг столкнулся со своим сослуживцем, который бежал, крича в паническом страхе:
-- Пороховой погреб горит!
Не долго думая, контуженый офицер схватил сослуживца за лацкан сюртука и сказал ему: "Еще слово -- и я вас убью!" -- дернул так, что лацкан остался в его руках. Побежав к погребу, храбрый офицер увидел, что от лопнувшей гранаты горит брезент, на котором насыпали порох в картузы; рядом же находилась [355] камера, где было семьсот пудов пороху. Минута была критическая.
-- Ведер, посуды! -- кричал офицер.
Матросы суетились, но вся посуда была перебита, как вдруг влетела еще одна граната и упала, кружась на месте. Один из матросов схватил и потушил ее руками, а офицер, не долго думая, стал набирать воду из цистерны своей фуражкой. Матросы последовали его примеру, и горевший брезент был потушен.
-- Перенести весь порох в погреб! -- крикнул офицер, и матросы стали перетаскивать бочонки с порохом под выстрелами неприятеля. В это время на пятый бастион прискакал Нахимов; он посетил и казарму и стал распоряжаться на бастионе, как на корабле, шутя с матросами и хладнокровно отдавая приказания. Как и всегда, он был без шинели, в сюртуке и эполетах.
Вскоре приехал на пятый бастион и Корнилов, явившийся туда с четвертого бастиона.
Едва послышалась канонада, Корнилов спросил лошадь и с адъютантами Жандром, Шестаковым{99} и другими поскакал на четвертый бастион. Адъютанты едва поспевали за ним.
Корнилов, раньше всех угадавший близость бомбардировки и давно готовившийся к этому событию, был на этот раз еще серьезнее, еще сосредоточеннее обыкновенного. Его умные, проницательные глаза глядели грустно, но спокойно, он явно сам был воодушевлен. Щеки его пылали, иногда на губах мелькала легкая улыбка.
Сойдя с коня, Корнилов взошел на левую сторону бастиона. Канонада была уже в полном разгаре. Сквозь густые клубы дыма солнце казалось небольшим красноватым кругом. Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: нашей и неприятельской.
На четвертом бастионе было особенно жарко. Перед ним скрещивались бомбы и ядра трех наций -- русских, французов и англичан. Это был центр позиции: налево гремели в отдалении английские батареи, справа были французы, через голову защитников бастиона летели русские бомбы с двух батарей, защищавших тыл бастиона. [356] Корнилов шел от орудия к орудию. Его сухощавый, несколько сутуловатый стан выпрямился, он высоко держал голову и как будто сделался выше ростом.
Моряки работали на четвертом бастионе так же исправно, как и в других местах. Можно сказать даже, что они чересчур усердствовали, не зная разницы между морским сражением и защитою крепости. Обращенный к неприятелю фасад бастиона был, с их точки зрения, бортом корабля, и по морской привычке они считали необходимым действовать сразу орудиями целого борта и делали залпы один за другим со всевозможной поспешностью.
На четвертом бастионе ожидали, что бомбардировка является лишь предисловием к штурму. Как только загремели неприятельские орудия, начальники батарей открыли огонь изо всех орудий.
Моментально все занесло дымом. Сквозь клубы дыма иногда казалось, что движутся массы неприятельской пехоты, и тогда были отдаваемы приказания стрелять картечью; стреляли наугад, но штурма не было, и бомбардировка становилась все ужаснее. Крики начальников перемешивались со стонами и воплями раненых.
-- Капитан, мы выбросили из орудий по двадцати пяти снарядов, -- говорил флотский офицер начальнику одной из батарей. -- Что нам делать? Запас снарядов у нас очень мал.
-- Послать арестантов за снарядами.
На бастионе сновали выпущенные на свободу арестанты, таскавшие носилки с ранеными, приносившие снаряды и воду. Одному уже оторвало голову ядром.
Когда прибыл Корнилов, все ободрились и еще более участили выстрелы. Священник с крестом, благословляя всех, обходил бастион. Корнилов также подошел под благословение и, возвратившись к орудиям, стал разговаривать с комендорами, указывая им, куда целить, и советуя не торопиться. Перейдя на правый фланг бастиона, Корнилов подошел к главному командиру бастиона вице-адмиралу Новосильскому, поговорил с ним и, сев на лошадь, спустился в лощину между четвертым и пятым бастионами. Адъютанты следовали за ним. Дорога шла по крутому холму, против которого ежеминутно сверкали как молнии вспышки французских батарей. Лошади стали фыркать и упрямиться, [357] пугаясь огня и снарядов. Корнилов принудил свою лошадь повиноваться и, усмехнувшись, сказал, оборачиваясь к адъютантам:
-- Не люблю, когда меня не слушают.
В лощине находился батальон тарутинцев. Хотя он был уже обстрелян на Алме, но на солдат дурно действовал непривычный рев морских орудий громадного калибра, гремевших как с нашей, так и с неприятельской стороны. Когда Корнилов проехал медленной рысью, послышались одобрительные замечания солдатиков: вот этот, братцы, так молодец! Корнилов направился к пятому бастиону, где уже был Нахимов.
Нахимов по-прежнему распоряжался с удивительным хладнокровием и еще более удивительным добродушием, никогда его не покидавшим, когда он находился среди своих подчиненных.
В самом начале канонады один из офицеров вдруг заметил, что у Нахимова лоб и ухо покрыты кровью.
-- Павел Степанович, вы ранены! -- вскричал офицер.
-- Не правда-с! -- с досадою ответил Нахимов и вполголоса сказал: -- Как вам не стыдно-с, молодой человек, мои матросы Бог знает что могут подумать! -- Проведя рукой по лбу, он прибавил: -- Слишком мало-с, чтоб об этом думать, слишком мало-с!
У него была глубокая царапина, вероятно от шальной штуцерной пули или от осколка гранаты.
Корнилов, взойдя на бастион, горячо пожал руку Нахимову, но раны его не заметил, потому что Павел Степанович, против обыкновения, надвинул фуражку не на затылок, а на лоб.
Оба адмирала стояли на открытом месте, под градом снарядов и наблюдали действие неприятельского огня. Ядра свистели, обдавая то землею, то кровью убитых.
Много кровавых сцен разыгрывалось на бастионе и много сцен, представлявших вместо усердия иногда слишком нерасчетливое геройство с отпечатком наивности и трогательной простоты. В то время, когда Корнилов разговаривал с Нахимовым, одному боцману, состоявшему комендором при бомбическом орудии, вдруг оторвало ядром ногу. Раздался обычный крик: "Носилки!" и арестанты понесли раненого.
По дороге попался его приятель-матрос.
-- Стой! -- крикнул боцман носильщикам. -- Эй, Семен, поди-ка сюда! [358]
Подбежал матрос.
-- Тебя, что ли, назначат на мое место?
-- Меня.
-- Слушай! Я подбил одно орудие. Если ты мне к вечеру не подобьешь второго, я приду и накладу тебе, такому-то сыну, в шею!.. Ну, теперь пошел, неси меня, братцы, на перевязку!
Поговорив с Нахимовым, Корнилов стал указывать комендорам, как наводить орудия. Наблюдавшему за этим капитан-лейтенанту Ильинскому{100} вмешательство Корнилова показалось несколько обидным.
-- Владимир Алексеевич, -- сказал он, -- ваше присутствие здесь доказывает недоверие к подчиненным.
-- Это почему? -- резко спросил Корнилов.
-- Вы рискуете вашей жизнью, драгоценной для всей России, -- сказал Ильинский, -- и вместе с тем как бы даете нам понять, что мы не можем сами исполнить наш долг.
-- А зачем же вы хотите мешать мне исполнить мой долг? -- сказал Корнилов. -- Мой долг видеть всех.
Сказав это, он взошел на площадку над оборонительною казармою. С прибытием его огонь пошел здесь так живо, что орудия накалились.
Офицер, следивший за пальбой, велел покрывать орудия мокрыми брезентами.
Было полное безветрие, и пушечный дым был так густ, что приходилось на время прекращать пальбу, чтобы рассмотреть для прицела неприятельскую батарею. Прислуга у орудий томилась жаждою. Корнилов приказал Жандру позаботиться, чтобы на каждый бастион доставили по нескольку бочек воды, другого флаг-офицера, барона Крюднера{101}, послал передать начальникам, чтобы они были во всякое время готовы отразить штурм, сам же отправился на следующий, шестой бастион, а оттуда поехал к городскому телеграфу, [359] против которого находилась его квартира. У подъезда стояла наготове оседланная лошадь, а Корнилов сел пить чай и, проглотив стакана два чаю, поспешил дописать последние строки письма к жене. Капитан-лейтенант Христофоров{102}, назначенный курьером в Николаев, ждал письма. Окончив, Корнилов передал Христофорову письмо и золотые часы, доставшиеся от отца.
-- Передайте, пожалуйста, жене, -- сказал он. -- Часы мои должны принадлежать старшему сыну: боюсь, чтобы здесь их не разбить.
Ежеминутно являлись к Корнилову с донесениями. Один офицер донес, что в Южную бухту падает множество английских бомб и что необходимо вывести оттуда транспорты.
-- Как хорошо, что вы мне об этом напомнили! -- вскричал Корнилов. -- Немедленно распорядитесь, как найдете лучшим.
Барон Крюднер прибыл с Малахова кургана.
-- Адмирал Истомин просит вас не приезжать на курган, -- сказал барон. -- Он надеется управиться с англичанами.
-- Напротив, я сейчас еду на левый фланг, -- сказал Корнилов. -- Надо все видеть самому.
-- Видеть можно с террасы этого дома, -- сказал бывший тут же капитан-лейтенант Попов{103}.
-- Вы правы. Пойдемте, но все равно мое личное присутствие будет и там необходимо.
Взошли на террасу над крышею дома. Отсюда открывалось своеобразное, величественное зрелище. Казалось, что находишься где-нибудь на вершине горы, у подошвы которой разыгралась сильная гроза: гром орудий, молнии, сверкавшие из орудий, густые облака дыма -- все дополняло иллюзию. Огонь французских батарей на нашем правом фланге становился все более неровным: было ясно, что здесь мы имеем перевес над неприятелем. Но налево английские батареи беспощадно [360] громили Малахов курган. Корнилов велел Попову поспешить принять меры к снабжению батарей зарядами и снарядами и сказал:
-- Я боюсь, что никаких средств недостанет для такой канонады.