LVII
Вышатин разделял блаженство своего друга, но не носился с ним в пространствах надзвездных: теперь, более нежели когда-нибудь, был нужен Кемскому твердый защитник и ходатай; сам он, предавшись сладостному чувству своего нового существования, не заботился ни о чем земном, ничего не помнил, ничего не видел. Вышатин взялся привести в порядок дела его.
Сначала отправился он к Алевтине Михайловне. Там успели уже оправиться от первого испуга, причиненного болтливостью Ивана Егоровича. "Показания, признания его были сделаны не при свидетелях, – толковал Тряпицын, – следственно, никакого законного действия иметь не могут. Свидетельство крепостной женщины равномерно силы не имеет". Вышатин приехал к Алевтине в то время, когда она была окружена всеми своими домашними: мужем, детьми, Тряпицыным и Горсом. Он был принят учтиво и холодно. На извещение его, что князь нашел дочь свою, отвечали улыбкою недоверчивости и жалости, а на воспоминание об отсылке дитяти в Воспитательный дом гордым взглядом оскорбленной добродетели. "Постойте же, – думал он, – вас должно образумить геройскими средствами: нежность здесь не у места".
– Вы, как дама, – сказал он Алевтине, – вероятно, не знаете ни степени преступлений, ни положенных им по законам наказаний. Но вам, Иван Егорович, конечно, известно, что за подделку акта законы определяют ссылку в Сибирь?
Все побледнели.
– Но земская давность, – произнес вполголоса Тряпицын.
– А за продажу и залог чужого имения, за составление фальшивых свидетельств о смерти человека, помнится, положено законами то же наказание. Не так ли, господин Тряпицын?
– Ей-ей, запамятовал, ваше превосходительство! – сказал Тряпицын трепещущим голосом.
– Вы все в моих руках, – произнес Вышатин твердо и равнодушно. – Князь Алексей Федорович имеет, может быть, побуждения щадить вас, но у меня их нет. Пора кончить ваши злодейские подвиги. Даю вам неделю сроку. Извольте внести все, что вы у него забрали, как это видно из бумаг, полученных князем от Ивана Егоровича, и тогда я даю вам честное слово, если хотите и письменно, что вас оставят в покое. Но малейшее противоречие или замедление повлечет за собою уголовный суд и наказание.
Тряпицын разинул рот:
– Ваше…
– Ни слова! Кончите добром или ступайте в Сибирь! – сказал Вышатин, вышел и хлопнул за собой дверью.
Все были в оцепенении.
– Это что такое? – спросил Горс.
– Сибирь! Ссылка! – закричала Китти. – Ужасно! Вот что вы наделали, маменька!
– Для кого ж я это делала, как не для вас! – произнесла Алевтина с выражением отчаяния.
– Слуга покорный! – сказал Григорий. – Осрамить всю фамилию, испортить всем нам карьеру! А вы что, Яков Лукич?
– Смею уверить вас, Григорий Сергеевич, – отвечал Тряпицын, – что во всех сих действиях соблюдены законная форма и указный порядок. И если б не откровенность Ивана Егоровича…
Платон расхохотался:
– Нашли виноватого! Это бык, на которого теперь все взваливают свои грехи. Но толковать и медлить нечего. Должно все отдать, чтоб кончить эту неприятную историю. Мне ничего не нужно. Я никого не знаю и знать не хочу: кто плутовал и мошенничал, тот пусть и отвечает.
Он вышел из комнаты. Григорий за ним последовал.
Оставшиеся молчали, глядя друг на друга в недоумении.
Горс прервал это безмолвие вопросом Ивану Егоровичу:
– Господин Драк! Скажите мне, это все равно в России: Сибирь или кнют?
– Ужасно! – возопила Алевтина и кинулась в свою комнату.
Еще до истечения недели Тряпицын явился к Вышатину с настоящим расчетом и банковыми билетами. Вышатин принял его своим манером: взял бумаги, деньги, дал расписку и, позвав слугу, сказал:
– Выпроводить этого господина со двора и впредь не впускать.
Но от чего произошло такое благородное равнодушие Платона к семейственному достоянию? Видя запутанность дел своей фамилии и невозможность ограбить дядю, он взялся за крайнее средство – решился жениться на богатой купеческой дочери, на которой давно его сватали. Глупые родители пожертвовали счастием своего детища пустому тщеславию выдать ее за благородного. Авдотья Кузьминична, девица миловидная и не глупая, была воспитана в модном пансионе, то есть, выучена всему, чему можно выучить за деньги. Ее взяли оттуда накануне сговора и объявили, что она выходит замуж. Явился Платон Сергеевич, обошелся гордо и дерзко с тестем, грубо с тещею; но старики воображали, что благородный иначе с ними обращаться не может, и, когда, по отъезде Платона Сергеевича, бедная Дуняша со слезами объявила, что не в состоянии выйти замуж за такого ужасного человека, нравоучительная пощечина, отвешенная рукою нежной матери, заградила ей уста. На другой день был сговор; чрез неделю сыграли свадьбу. Платон взял триста тысяч рублей наличными деньгами и два дома. Тестю и теще объявил он, чтоб они не дерзали являться у него в доме, а жене запретил не только видеться с своими родителями, но и упоминать об них. Не было унижения и оскорбления, которым бы не подвергалась несчастная жертва тщеславия родителей и жадности мужа.