IV
ПРЕПЯТСТВИЕ
Лица (в настоящем случае было бы неучтиво сказать люди), лица, привыкшие вести в столицах светскую, рассеянную жизнь, вообще говоря редко бывают постоянны в своих вкусах и стремлениях. Предмет, вызывающий искренний вздох, возбуждающий живейшее участие или располагающий к порыву веселости, встречает иногда, по прошествии самого короткого срока, полнейшее равнодушие. Это происходит оттого, кажется, что светская столичная жизнь представляет слишком много впечатлений. Упрекать светского человека в непостоянстве вкусов и переменчивости - то, же самое, что упрекать бабочку, которая потому только и перепархивает с цветка на цветок, что цветов рассыпано перед ней миллионы.
Посадите бабочку в клетку и дайте ей один цветок: она, без сомнения, просидит на нем очень долго, пока не высосет из него всего соку. Светский человек едет в театр, нетерпеливо устремляет глаза на сцену и через полчаса зевает или рассматривает хорошеньких соседок. Повезите провинциала в зверинец Зама: он будет говорить об этом пять недель сряду. Все это в порядке вещей.
Но хотя Белицыны жили постоянно в столице и вели светскую, рассеянную жизнь, однако все сказанное нами нимало к ним не относится - ни на волос не относится; нет, не таковы были Белицыны!
После того как ушло крестьянское семейство, Сергей Васильевич и Александра
Константиновна так же горячо говорили о нем, как если бы оно находилось перед ними; но этого мало: участие их не ограничивалось словами. Тотчас же после чая
Сергей Васильевич, отправился писать письмо исправнику; Александра
Константиновна приказала принести себе холста, ниток, иголку и с помощью гувернантки принялась кроить кофты, чепчики и рубашонки детям Катерины. Даже маленькая Мери с таким усердием села обметывать рубец, что невольно хотелось поцеловать ее в хорошенькую белокурую головку.
План переселения Лапши в саратовский луг и устройства там колодца и мазанки немало также занимал Сергея Васильевича. Написав письмо исправнику, он сделал маленькую смету "о вероятных доходах", которые принесет луг: смета оказалась в высшей степени удовлетворительною. Все подтверждало мысль Сергея Васильевича, что переселение должно быть совершено со всевозможною поспешностью. Так он и думал сделать, но, к сожалению, не так сделалось.
Проект о переселении сменился совершенно неожиданно и даже совершенно независимо от Сергея Васильевича проектом об устройстве сельской больницы. Это произошло вот по какому случаю: на другое утро, когда письмо к исправнику было отослано, Сергей Васильевич отправил к Лапше Агапа Акишева; ему хотелось узнать, делаются ли там какие-нибудь приготовления к отъезду. Через пять минут посланный вернулся с отрицательным ответом.
- Сам я не видел, сударь, - подхватил Акишев, - а только сказывают: очень, то есть, разнемогся.
- Кто разнемогся?
- Тимофей, сударь; всю ночь, то есть, жаловался, а теперь так даже встать никак, то есть, не может…
Доброе лицо Сергея Васильевича изобразило в одно и то же время сожаление и досаду: он взял свою пастушескую шляпу и, сопровождаемый Герасимом, направился к избе Тимофея. Катерина повела их в клеть, где лежал ее муж.
- В ночь, сударь, схватило; думали, уж совсем помрет, - сказала она, - сначала на грудь жаловался: "дух, говорит, не переведу", потом и весь разнемогся, отнялись руки и ноги; даже владать ими не может…
- Ну, а теперь как? - заботливо спросил помещик.
- Теперь как словно полегчило маленечко; заснул.
- Тсс… ну, так оставь его, пускай спит! - шепнул Сергей Васильевич, останавливаясь у дверей клетушки, - Странно, что это так вдруг случилось…
Впрочем, я вчера еще заметил: он был не совсем здоров.
- Он уж давно, сударь, на грудь жалуется, - возразила Катерина. - Пять дней тому, как мальчика-то моего… вот что я вам, батюшка, сказывала… он в овраг упал, расшибся добре… должно быть, не через это ли теперь мучится…
Сергей Васильевич приказал дать знать, когда Лапша проснется, и вышел на улицу.
- Надо будет тотчас послать в уездный город за доктором, - сказал он, оборачиваясь к управителю.
- Слушаю-с… Осмелюсь только доложить, Сергей Васильевич, напрасно, сударь, изволите себя беспокоить: доктор ничего здесь не сделает… напрасно деньги отдать изволите.
- Прекрасно! пре-е-красно! - воскликнул с горячностью Белицын. - Надо, следовательно, предоставить этого человека на произвол судьбы: пускай он страдает, пусть умрет даже - не так ли, а?.. Это удивительно, что за народ! Удивительно, удивительно! - подхватил он, досадливо надвигая на глаза пастушескую шляпу.
Герасим Афанасьевич замялся.
- Я, то есть, в том рассуждении, Сергей Васильич, что они доктора не послушают, - сказал он, - уж это, сударь, народ такой; никаким манером не сообразишь с ним… Эти случаи уж бывали: доктор скажет, то и то надо исполнить - они ничего этого не сделают; уж это, сударь, верно! Они пойдут к какой-нибудь ворожее, своей же бабе, ей поверят, а доктора ни за что, сударь, не послушают.
- Но ведь должны же они понимать, что доктор человек ученый, что он всю свою жизнь занимается лечением, тогда как баба какая-нибудь ничего не смыслит и только плутует…
- Они этого, Сергей Васильич, не берут в рассужденье. Иной втрое передаст против того, что взял бы доктор… да дело не в счете; положим, хошь бы через эфто какую пользу себе получил, а то ведь другой раз на всю жизнь несчастным остается… и все-таки, сударь, пойдет скорее к ворожее, чем к доктору. Вот, я вам доложу, прошлую осень какой был случай: вижу я, захромал кузнец; поглядел - так, рана маленькая от обжоги; приложил я ему сала; через три дня совсем заживать стала; прошла неделя - не видно кузнеца; спрашиваю, говорят: ноги лишился. Я к нему; точно: ногу, как бревно, разнесло, смотреть так даже ужасно… Что ж? ведь признался: у ворожеи был;
"думал, говорит, скорее заживет!" Она возьми да и намажь ему рану-то скипидаром - просто всю ногу разъело! Насилу, сударь, вылечили… То ли еще делают! купорос к ранам прикладывают, мышьяком присыпают…
- Это ужасно! - сказал Сергей Васильевич, раскланиваясь очень сухо с проходившими мимо него бабами и мужиками и как бы желая дать почувствовать, что не совсем-то ими доволен. - Так, однакож, никак нельзя оставить, - примолвил он,
- этак вся деревня превратится в калек.
- Выздоравливают, сударь! - спокойно возразил Герасим.- Русский человек крепок! Благодаря бога, у нас в Марьинском все теперь здоровы, кроме вот Тимофея, и между тем все, сударь, спокон веку у ворожеек лечатся…
- Это не резон! Если до сих пор не произошло несчастия, то можно ожидать его. Надо будет непременно принять меры, - примолвил Сергей Васильевич тоном, который показывал, что он сильно углубился в самого себя.
Вернувшись домой, он прошел прямо в кабинет, взял лист бумаги и надписал сверху: "Проект марьинской больницы" и принялся выставлять цифру подле цифры.
Предположено было сначала устроить десять постелей. Но заключительный счет, в который вошли расходы постройки, наем фельдшера, покупка медикаментов и содержание больных, был так велик, что число постелей убавлено было тотчас же наполовину. Цифра все-таки превышала ожидания Сергея Васильевича; но это его не остановило: набросав карандашом легкий план постройки, он понес его к жене. С первых слов мужа Александра Константиновна протянула ему обе руки свои.
- У тебя всегда такие славные идеи, Серж! - сказала она радостно, глядя ему в глаза. - Я сидела здесь и думала именно: что, если б все мы жили больше в своих деревнях, ближе бы знакомились с сельским бытом… сколько добра можно сделать! сколько пользы! И как все это легко: стоит только чуть-чуть себя принудить.
Принужденье даже совсем нетрудное: сельская жизнь имеет также свою приятную сторону, свою поэзию… Вот хоть бы теперь эти безделицы! - присовокупила она, приподымая пеструю ситцевую шапочку, предназначавшуюся для младшего ребенка
Катерины. - Ты представить себе не можешь, сколько мне это доставляет удовольствия!.. Одна мысль, что бедные. эти люди; будут счастливы, радует мое сердце., Ах да, кстати: что поделывают наши proteges?..
- У наших proteges не совсем ладно…
- Ах, боже мой! что ж такое?
- Тимофей очень болен…
- Qu'arrive-t'il a Timothee? - оживлением спросила гувернантка.
Сергей Васильевич рассказал о прогулке своей и передал все слышанное от
Катерины. Участие, выказанное при этом гувернанткой, сделало бы величайшую честь ее доброму сердцу, если б не было чересчур уже сильно. Она слушала Сергея
Васильевича с таким же почти выражением, как должен был слушать Тезей рассказ о несчастиях сына своего Ипполита. Она предложила сделать тотчас же для больного de la tisane, а в ожидании этого снадобья послать ему чашку бульона; но Сергей
Васильевич сказал, что все это лишнее, что он сделал уже самое необходимое распоряжение, а именно, послал за уездным лекарем.
Слово "лекарь" по тесной связи своей с больницей направило мысли
Александры Константиновны к новому проекту мужа. План и смета были тотчас же представлены на ее рассмотрение. Все это привело ее в восхищение, хотя она и заметила, что Сергей Васильевич поступил в этом случае несколько эгоистически.
- Ты, Serge, думал только о своих мужиках и совершенно забыл моих добрых баб, - сказала она. - Ты как будто удалил меня от доброго дела; но я также хочу принять в нем участие; я хочу, чтоб и моим бабам было место в больнице; необходимо также, чтоб были две-три постели для больных детей.
- Все это прекрасно; но тогда нужно устроить двенадцать постелей.
- Ну да, конечно; если уж делать, так делать.
Сергей Васильевич показал счет; сумма была очень значительна; но все-таки не следовало из этого, чтоб строить больницу для одного мужеского пола; это было бы крайне несправедливо. Решено было посоветоваться с уездным лекарем.
Лекарь приехал вечером. Белицыны не ожидали его так рано; вообще говоря, приезд лекаря был для них во многих отношениях приятным сюрпризом: лекарь оказался очень милым и образованным человеком; он успокоил их совершенно насчет
Лапши. Болезнь мужика была следствием падения и ушиба; онемение в членах происходило оттого, что ему не пустили кровь в свое время; теперь все уже сделано, и лекарь надеялся, что в скором времени последует выздоровление. Что же касается до проекта постройке больницы, уездный эскулап одобрил его как нельзя больше.
- Это было бы истинное благодеяние, - сказал он, - но о размерах вашего плана ничего не могу сказать: размеры находится в полной зависимости от средств помещика. Впрочем, богатым людям все возможно, - заключил он, сопровождая слова свои наклонением головы и взглядом, который окончательно расположил к нему
Белицыных.
С этого вечера больница сделалась любимым предметом беседы Сергея
Васильевича; здание вырастало с каждым часом в воображении предприимчивого помещика, но с каждым часом все более и более заслоняло, повидимому, саратовский луг: Сергей Васильевич заметно охладел к последнему; семейство Лапши было передано на руки Александры Константиновны. "Что могут значить отдельные личности, когда имеется в виду общественная польза?" Такова, если не ошибаюсь, была настоящая мысль Сергея Васильевича. Но Александра Константиновна не имела ни малейшего понятия о политической экономии: она продолжала заниматься своими proteges с истинно материнскою заботливостью. Агапу Акишеву вменено было в обязанность узнавать каждый день о том, как идет выздоровление Лапши; каждый раз, когда вставали из-за стола, Александра Константиновна посылала больному супу; гувернантка присоединяла к этому ломоть белого хлеба; когда Лапша стал поправляться, суп заменился котлеткой, хлеб - стаканом красного вина, необходимого, как говорила бордоская уроженка, для подкрепления сил больного. Все это опять-таки поручалось Агапу Акишеву, что, мимоходом сказать, начинало делаться для него невыносимым.
Дворовые не давали ему проходу с Лапшою; особенно сильно смеялись те, которые, считая себя во всех отношениях достойными служить господам, были, однакож, удалены в пользу Агапа. "Что взял! - говорили ему: - хвастал, хвастал - что, какой авантаж получил? Вот те и барский лакей, к какой должности приставили: служишь по винной части землемером!" Отправляясь к Лапше с супом, Агап испытывал невыносимые пытки: едва ступал он на улицу, как уж из лабиринта, где жили дворовые, раздавались хохот, фырканье, ядовитые восклицания. "Иди скорей! - кричали ему: - суп простынет: Лапша любит горячий; он тебе хохол-то намнет!" -
"Эй, слышь, Агап! кланяйся госпоже Катерине, целуй у ней ручки; о здоровье спроси!"
Или тоненький голосок запевал вдруг из-за угла:
У дородного, добра молодца,
Много было на службе послужено:
С кнутом за свиньями похожено.
Каждое из этих слов вонзалось, как шило, в оскорбленное сердце Агапа.
Известно, против жара и камень треснет. Агап был далеко не каменный; он так возненавидел все, что хоть сколько-нибудь прикасалось к Лапше, что, встретив раз на дороге пучеглазого Костюшку, надавал ему тузов без всякой видимой причины.
Ненависть, разжигаемая насмешками товарищей, усиливалась в нем с каждым часом; он не смел, однакож, выказывать ее слишком явно, опасаясь жалоб Катерины. Придет в избу, швырнет хлеб, пихнет суп - и только; но, поощренный смирением и молчанием врагов своих, он обнаружил вскоре настоящие свои чувства. Неделю спустя после того, как захворал Лапша, посещения с супом не столько уже тяготили Агапа, сколько Катерину; она ни на волос не отступала, однакож, от своего обычая: молчанием отвечала на выходки раздраженного Акишева. Точно так же поступала она в отношении к другим жителям Марьинского, которые и прежде ей недоброжелательствовали, а теперь решительно ее преследовали. Появление Катерины на улице пробуждало бранные слова и ропот. "Вот оно что: из последних стали, первыми! - говорили мужики и бабы: - вот что подольщаться-то значит! Ишь как подъехали! Прежде христарадничали, у собак хлеб отнимали, теперь с барского стола едят… Кругом оплели господ-то!.." - "А вы думаете как? рази спроста? знамо, что оплели!" - подхватывал всегда кузнец Пантелей, главный зачинщик всех этих толков.
"Они только для виду мальчика свово нищим отдали; тем временем, как два-то дни пропадала - к ворожеям ходила: те, знамо, и научили приманкам всяким. Кабы не это, господа первым делом сослали бы их отселева, потому что им известны все ихние мошенничества, что одну руку, примерно, с братом-разбойником держат… А наместо того, их же благодетельствуют… Знамо, неспроста, все через колдовство; дай им срок, они не то еще сделают!.." Толки эти приняли чудовищные размеры, когда барыня, ее дочь и гувернантка, возвращаясь с прогулки, два раза сряду лично навестили Катерину.
В то время, как господа находились в избе, на задворках Марьинского происходила такая же почти беготня, как когда помещики въезжали в околицу. Разговаривая с
Катериной, Александра Константиновна не могла не заметить грусти и смущения на лице бабы; но сколько она ни расспрашивала, Катерина молчала.
- Тебе, может быть, не хочется расставаться с Марьинским - я это понимаю, моя милая, - сказала, наконец, барыня, - грустить в таком случае не о чем; ты только прямо скажи мне: я поговорю с Сергеем Васильевичем, и он - я в этом уверена - не захочет переселять вас против воли.
- Нет, сударыня, - возразила Катерина с пугливым каким-то оживленьем, - нет, уж если такая ваша милость, вы уж лучше переселите нас. Мы, сударыня, этим не обижаемся; мы всей душой рады этому. Мы еще прежде, матушка, хотели вас трудить этим… завсегда этого желали; по крайности, мы там вашей милости пользу принесем, трудиться станем, да и самим лучше будет. Здесь, коли так нас оставите, станут нам только завидовать… попрекать станут вашими милостями…
- Как это можно! Неужели здесь такие злые?
- Не по злобе, матушка, а так, по глупости по своей, по зависти! - со вздохом проговорила Катерина. - Всякий, знамо, себе добра желает; обошли его, другому досталось - ну, он и досадует… Нет уж, сударыня, сделайте такую божескую милость, ослобоните нас! - убедительно подхватила она, - век, матушка, станем за вас бога молить…
Обманутая в своих ожиданиях, но радуясь в душе своей ошибке, потому что боялась огорчить мужа, который ни за что бы не решился переселить крестьян против воли, Александра Константиновна старалась успокоить Катерину насчет Пети. К сожалению, она не могла сообщить много утешительного. О мальчике не было до сих пор ни слуху, ни духу. Впрочем, надежды терять никак не следовало: исправник в ответе своем ясно высказал, что сделает все возможное, чтоб только угодить Сергею
Васильевичу. Но потому ли, что несчастие делает недоверчивым, или по другим причинам, которых Катерина не хотела открыть барыне, она оставалась неутешною, и выразительное лицо ее продолжало сохранять все признаки глубокой, внутренней скорби.