V
ХМЕЛЬ. СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ
Соображая свой план, Егор вышел к месту, где дорога из Панфиловки разветвлялась на два пути: один путь вел на усадьбу гуртовщика, другой к кабаку; усадьба и кабак, находившиеся не в дальнем расстоянии друг от друга, располагались на большой дороге, по которой гоняли гурт, или товар, как принято называть быков между гуртовщиками. Горбун пошел прямо к кабаку; он не имел прежде такого намерения, но всему виною был платок, о котором он случайно вспомнил. Платок новенький и шелковый; сколько стоит он Карякину - неизвестно; целовальник верно, однакож, знает цену; как человек знакомый, он, конечно, уж не обсчитает.
Горбун заковылял с такою поспешностью, что кабак видимо почти вырастал перед его глазами. То было длинное бревенчатое здание, одиноко торчавшее посреди степи. В одной половине помещались целовальник и его семейство; другая предназначалась для гостей; между тем и другим отделениями находились узенькие темные сени, загроможденные пустыми бочками. Посетителей было мало: всего-на-все сидело четыре человека, если считать одного мальчика и не считать целовальника, представлявшего из себя жирного мужчину с широкой черной бородою, рассыпавшейся веером по красной рубахе. Два погонщика, пригнавшие на заре быков в усадьбу Карякина, сидели рядом за особым столом; далее, через два стола, помещался черноволосый кудрявый человек лет сорока; он был оборван до крайней степени, хуже даже слепого Фуфаева в последнее время; подле него, болтая босыми ногами, сидел мальчик лет одиннадцати, с рыжими, почти красными волосами и вздернутым кверху носом.
Мы уже сказали в начале этого рассказа, что есть лица, в которых поражает не столько самое выражение, сколько какая-нибудь черта или особенность: такие лица узнаются из тысячи.
Так и теперь: стоило взглянуть на черноволосого оборванного человека, стоило обратить внимание на его тонкий нос с горбинкой посередине и подвижными приподнятыми ноздрями, открывавшими с обеих сторон часть носовой перегородки, чтоб сразу узнать в нем Филиппа, брата Лапши. Он сильно, однакож, изменился в эти четыре-пять месяцев: щеки осунулись; болезненный цвет кожи превратился в свинцовый; глаза впали; в них заметно было больше энергии и отваги, чем прежде.
Перемена в Степке была еще значительнее: он так вытянулся в этот короткий промежуток времени, что казался вдвое выше; если б не верхняя губа его, рассеченная пополам, и не рыжие волосы, торчащие косяками и напоминавшие артишок, нужно было долго всматриваться, чтоб признать в нем мальчугана, досаждавшего черневской знахарке Грачихе.
Но Егор не обратил даже внимания на Филиппа и мальчика: ему, главное, хотелось показать себя перед погонщиками, которых видел он утром на дворе
Карякина.
- Здорово, Софрон! - пискнул Егор, бросая картуз на соседнюю лавку и обеими ладонями разглаживая волосы. - Вишь, тебя не забываю, помню! Нутка-сь шкалик пенного, самого лучшего, чтоб первый сорт был…
- Деньгами, что ли, разбогател? - посмеиваясь, спросил целовальник.
Он стоял, опершись локтем на огромную бочку с пивом, которая лежала подле двери; над бочкой висела на гвоздях дюжина жестяных заржавелых кружек; подле лежали еще две бочки с вином; в углу торчали жестяные трубки для вытягивания вина.
- Деньгами разбогател? - вопросительно пискнул горбун.- Мы всегда в аккурате…
- У Карякина выманил, а?..
- Выманил? У нас этого нет, чтоб выманивать: бери сколько требуется…
- Не много ли? - насмешливо проговорил Софрон.
- Да ведь и денег-то у Федора Иваныча много! - поспешил перебить Егор, молодцуя перед присутствующими. - Мне все эти дела его… все счеты… обо всем этом сказывает потому, как он есть мне приятель, все единственно, ни в чем, значит, не таится! - заключил он, гордо поглядывая на погонщиков.
Но те как будто и не замечали его: они молча попивали вино, которое, повидимому, поглощало все их внимание; слова горбуна нашли, однакож, усердного слушателя в Филиппе: плутовские глаза его с любопытством остановились на горбуне.
- Теперича который последний гурт в Москву гоняли, пятнадцать тысяч получил Федор Иваныч! - продолжал Егор. - Пятнадцать тысяч - вместе считали…
- Не все же его; чай, отцу пошлет.
- Отцу? Там когда еще пошлет! пока у нас. Вот намедни в город ездил - то-то гуляли! фа-а! Погляди: вот платок мне купил. Носи, говорит, брат, Егор, носи от меня на память!.. Такой душа малый! Каждый день дарит: девать некуда! Вот теперича хошь бы этот платок, куда мне его, даром шелковый…
- Отдай мне, коли лишний; нам дело подходящее! - сказал Софрон.
- Возьми, пожалуй! - произнес Егор, становясь спиною к посетителям и выразительно мигая целовальнику. - У нас этого добра-то, тряпок-то, сундук полный… На, бери…
Софрон взял платок и, усмехаясь, вышел в сени. Егор высоко поднял голову и стал прохаживаться мимо посетителей, насвистывая удалую песню. Немного погодя
Софрон явился и поставил на пустой стол штоф вина и стакан. Егор поднес вино к губам, хлебнул и поморщился, еще хлебнул и еще поморщился.
- Полно ломаться-то, пей! Оченно уж разборчив! - сказал Софрон, снова прислоняясь локтем к пивной бочке.
- Будешь разборчив: я вот сейчас такую рябиновку пил, первый сорт: помещица Иванова потчевала…
- Ты разве оттуда?
- Да; посылала за мной лошадь, - без запинки проговорил Егор, допивая стакан, - посоветоваться насчет, то есть, как просьбу писать.
- Это насчет чего?
- О луге тягаться хочет… что луг отняли, которым десять лет владела.
- Ну, брат, пиши не пиши, твоя просьба не поможет, - вымолвил Софрон. -
Сказывают, господа, что крестьян-то на луг на этот поселили, добре богаты… Где ей с ними тягаться! Только деньги рассорит. У них, у тех господ-то, сколько-то тысяч душ сказывают.
- Ничего! Мы свое дело справим с Федором Иванычем. Федор Иваныч держит ее руку… У тех господ души, может, еще души-то голые: у Федора Иваныча деньги…
- Ну нет, брат, у твово Карякина руки коротки с ними мериться! Ему и в дело входить не из чего… Станет он, как же, станет сорить деньгами для Ивановой!
- То-то и есть, что станет. У меня спроси: все знаю…
- Что спрашивать! я и сам не нонче пришел… А хошь и вступится, все ничего не возьмет, - подхватил Софрон, - у тех господ денег-то еще больше; уж это по тому одному видно, как они наградили крестьянина, которого сюда выселили; сказывают: четыре сотни дали…
Известие это сверх всякого ожидания не произвело ни малейшего действия на
Филиппа; он только что успел побывать у Лапши, выведал все дела его и знал, что слова Софрона ни на чем не основывались. Егор подтвердил такое мнение: услышав о четырехстах рублях переселенцев, он допил второй стакан и залился звонким смехом…
Он объявил Софрону, что знает дела переселенцев так же верно, как карякинские дела.
У переселенцев не только четырехсот рублей, гроша нет.
- Вот как! - подхватил он, подсмеиваясь, - раза два письма им писал, просили очень, так даже гривенника не нашли… бились, бились, всего восемь копеек сколотили. Мне, знамо, наплевать… я так с них, для смеха требовал. Не токма денег, хлебом и тем скучают - вот как господа наградили! Деньги, точно, были бы у них, да только не через господ, а через моего Федора Иваныча, через меня - все единственно…
- Как так?
- А так! Меня послушают, в небольшом расстоянии капитал наживут… Есть, примерно, такая механика… подвести можно!.. - мигая, произнес Егор и налил третий стакан.
Филипп сделался внимательнее.
- Вишь ты, братец ты мой, - начал Егор, у которого язык развязывался с каждым глотком, - есть у этого мужика… у той бабы, Катериной звать, есть у них дочка, живет у Андрея в Панфиловке. Вот мы с Федором Иванычем около ней теперь хлопочем: оченно, значит, ему полюбилась… Известно, богач! всю может озолотить, коли захочет; и мать и отца, всех озолотит… Да вот поди ж ты! то-то, значит, дура-то деревенская, счастья своего не видит…
- Что? не поддается?..
- Чего? - крикнул Егор, прихлебывая. - Нет, это, брат, шутишь! не таковских видали, да и те не отвертывались… От нас не отвертишься! - подхватил он, мигая и подбочениваясь. - Не то, братец, не то. Девка непрочь, да есть тут один такой человечек… он причиной… дело все портит…
- Что ж это за человек? - спросил Софрон, который потешался над горбуном.
- Так, сволочь самая, а туда же! куда мы, туда и он! Пришел, вишь ты, из ихних мест, откуда девка-то, парень такой, столяр, сказывает… Проведай обо всех этих наших делах с Федором Иванычем, возьми да и вступись: а та, дура, руку его держит…
Да нет, это он врет, не удастся ему! Дай срок, девка не отвертится, это само собою… А он… подвернись только, мы ему покажем, все кости пересчитаем! - подхватил горбун, разгорячаясь более и более, - мы ему покажем, как с кулаками лазить!.. Уж погоди! подсмолю такую механику, будешь, собака, помнить!..
Смех Софрона перебил его.
- Видно, брат, ты не из-за девки одной на него серчаешь?.. - сказал целовальник, - уж он не поколотил ли тебя - а?..
- Меня поколотил? меня? Нет, брат, руки коротки; семь верст не доехал меня колотить-то!..
- Уж будто тебя никто и не бивал? А Карякин-то? Сам намедни признался…
- Сам признался… сам признался! - перебил горбун, передразнивая позу и голос Софрона, причем Степка закатился во все горло; за ним засмеялись погонщики и
Софрон,
Егор оглянул всех их шальными глазами, допил третий стакан и сел к порожнему столу между погонщиками и Филиппом, лицо которого во все продолжение последнего разговора то оживлялось, то делалось мрачным. Хмель сильно шумел в голове Егора; он помнил, однакож, все, что сказано было целовальником. Желая, вероятно, оправдаться в мнении присутствующих, он объявил прежде всего, что Карякин бить его не может, потому что они приятели; они часто борются, так, в шутку, силу пробуют: вот о чем говорил намедни Егор и что дало повод Софрону думать, будто Карякин бьет его. Затем горбун, язык которого начинал путаться, снова перешел к девушке. По его мнению, Маша ничего не стоила; на месте
Федора Ивановича он плюнул бы на нее после первой неудачной попытки. Надо знать себе цену: Федор Иванович красавец, молод: нравом малый-душа, богат как чорт, всю семью ее озолотить может; а она еще ломается! Она того не знает, дура полоротая, не знает она, каков есть такой человек Федор Иванович! Уж если кто понравился ему - надо быть первой в свете долбяжкой, чтоб его не слушать. Недавно еще одной мещанке, так из себя, даже не очень красивой, понравилась только, - отсыпал целую тысячу; прошлого года цыганка полюбилась - в три-четыре месяца передал ей тысяч десять да тысяч на пять шалей, платков, серег, колец…
Софрон, не перестававший смеяться, выразил сомнение в цифрах, приводимых горбуном; он знал, что все, рассказанное Егором, была отчасти правда, за исключением, впрочем, расходов, которые тот преувеличивал в сорок раз. Задетый за живое, Егор принялся по пальцам высчитывать доходы Федора Ивановича. По словам его, Федор Иванович никогда не считает денег: как только получит сумму, сейчас бросит мешок или бумажник на стол, позовет Егора и говорит: "считай, брат; потом скажешь, сколько". Щедрость Федора Ивановича известна целому свету. Чтоб окончательно убедить в этом Софрона и присутствующих, Егор начал рассказывать о гулянках и попойках, которые они задавали в уездном городе; там происходило разливанное море; нужна была Карякину дружба Егора, чтоб не разориться в пух и прах. Вот теперь Карякин получил за последний гурт пятнадцать тысяч; их давно бы уж не было, все бы рассорил, кабы не Егор: он удерживает Федора Ивановича, потому что пятнадцать тысяч деньги не малые.
Софрон, находивший удовольствие раззадоривать охмелевшего горбуна, выразил снова сомнение. Егор вызвался сосчитать перед ним деньги: коли копейкой выйдет меньше пятнадцати тысяч, он позволял Софрону переломить ему здоровую ногу. Вследствие этого Егор приглашал Софрона в усадьбу, когда не будет Карякина, и обещался занять целовальника на столько, на сколько требуется времени, чтоб сосчитать сотенными бумажками пятнадцать тысяч. Войти же во вторую комнату, где лежала шкатулка, взять ключ, который находился в ящике письменного стола, отворить шкатулку - все это дело одной минуты…
- Ты этак, смотри, брат, не очень рассказывай! - перебил целовальник, смеясь во все горло. - Теперь все, сколько нас здесь ни есть, все знаем, где деньги у
Карякина: кому потребуется, пошел да и взял… дело подходящее! - присовокупил он, как бы нечаянно взглядывая на Филиппа, который поспешно отвел глаза к окну.
В ответ на такое замечание Егор посмотрел на присутствующих, как бы вызывая их в свидетели, что Софрон был дурак неотесанный… Обокрасть Карякина! А разве Егора ни во что ставили? Он не отлучается от усадьбы. Разве ни во что ставили двух батраков, неотлучно находящихся при доме? А сам Федор Иванович? а два пистолета, висящие на стене? а две собаки, заплаченные сто рублей каждая?.. Сунься только - костей не соберешь! При этом Егор ни с того ни с сего запел вдруг песню, потом заговорил о Маше, потом перешел к столяру, разразился страшными проклятиями и угрозами, застучал кулаками по столу и вдруг снова запел было, но, не дотянув первой ноты, прислонился спиною к стене, стал жаловаться на головную боль, опустился на лавку и заснул, бормоча что-то под нос. Когда он проснулся, погонщики уже ушли; Филиппа и Степки не было; в кабаке оставался один Софрон, который лежал на лавке и хлопал сонными глазами. Он, как видно, потерял уж расположение смеяться. На просьбу Егора вынести стаканчик для похмелья, Софрон промычал что-то и закрыл глаза. Егор заикнулся о платке, выставляя на вид, что платок шелковый и, следовательно, дороже стоит одного штофа вина; на это Софрон сказал "ладно" и погрозил свести счеты на спине Егора, в случае если он не отстанет. Егор, сделавшийся несравненно снисходительнее без посетителей, удалился.
Солнце стояло на самом полудне, когда он вышел из кабака. Платок, который, по мнению его, попросту украден был Софроном, мигом перенес его к встрече со столяром; при этом досада, чувствуемая против целовальника, выскочила из головы
Егора, чтоб уступить место соображениям о механике, которую придумал он утром после того, как Иван поколотил его. Торопливое ковылянье левой ногой и улыбка ясно показывали, что горбун не сомневался в успехе своей выдумки. Пройдя шагов сто, он встретился с двумя погонщиками, которых видел в кабаке и которые гнали теперь волов, предназначенных для отправки в Москву. Егор подбоченился и гордо осведомился, дома ли Федор Иванович.
- Лошадь велел запрягать… ехать собирается, - возразил один из погонщиков, между тем как другой звонко посвистывал, подгоняя быков.
Егор пустился чуть не в бежки. Десять минут спустя он приближался уже к усадьбе, которая находилась от кабака всего в полуверсте. Она занимала десятину луга; все это место обнесено было небольшой канавой и валом; при входе в усадьбу находился небольшой бревенчатый дом, глядевший передним фасадом на дорогу; немного далее, по одной линии, помещались: экипажный сарай, конюшня и длинная мазанка, в которой жили работники Карякина и останавливались погонщики, пригонявшие скот; на противоположном конце усадьбы возвышалось долговязое бревенчатое здание, служившее складочным местом для кож, сала, воловьих рогов и других предметов в этом же роде, которыми торговал отец Карякина. Собаки, о которых упоминал Егор, помещались в конуре, одна - при входе в дом, другая - подле долговязого амбара. Они, надо думать, действительно были очень злы: не задерживай их цепь, они бросились бы даже на Егора, хотя он считался домашним человеком. Егор прошел мимо лошади, которую запрягал батрак в беговые дрожки, и вошел в дом задним крыльцом. Федор Иванович совсем уже готов был, чтоб ехать к
Анисье Петровне; он только что напомадил волосы и вытирал жирные пальцы рук о старый халат, валявшийся на стуле.
- Что ты, каналья, так долго шлялся - а? - спросил Карякин, не поворачиваясь к горбуну и принимаясь расчесывать свои кудри перед маленьким зеркальцем, стоявшим на столе.
Такое приветствие со стороны приятеля и "человека-души", как называл его горбун, сильно ему не понравилось.
- Ну, бог с вами! когда так, пускай все пропадает! - произнес он, махая рукою. - Для вас хлопочу, как собака бегаю, язык высунув… Бог с вами!..
- Ну тебя! - крикнул Карякин, топнув ногой, потому что пробор не удавался.
- Где платок? Отдал? Что она сказала? - примолвил он, ласково поглядывая в зеркало.
- То-то платок… теперь: платок!.. да вы послушайте…
- Ну? (Карякин обернулся.)
- Платок - фю! вот где платок! - вымолвил Егор, делая движение, как будто разрывает что-то на тысячи кусков.
Он рассказал Карякину о встрече своей с Иваном, рассказал, кто был Иван, когда пришел в Панфиловку, и какой имел интерес вступиться за Машу.
- Как же он смел платок разорвать?..
- Так, взял да и разорвал! "Плевать, говорит, мне на вас!" Федор Иванович разразился ругательствами; он поклялся измочалить арапник на плечах Ивана при первой с ним встрече.
- Ну, Федор Иваныч, теперь вот какая штука! - вымолвил Егор, двигая бровями и подмигивая, - что вы скажете, коли да эта Маша будет здесь завтра же вечером, а может, и утром - а?
- Ах ты, каналья! - крикнул Карякин, думая, что Егор над ним потешается.
- Нет, вы позвольте, Федор Иваныч… позвольте: настоящее говорю… завтра будет! Такую уж механику подсмолил, Федор Иваныч! - примолвил он с комическим унижением. - Федор Иваныч, прикажите дать опохмелиться…
- Ничего не дам! - сказал Карякин, который был щедр в тех только случаях, когда хмель шумела в голове его; к тому же он думал, что горбун хвастает, врет по своему обыкновению. Высказав ему свое мнение, Федор Иваныч объявил, что водки давать не за что.
Егор клялся между тем, что сдержит свое обещание; он позволял бить себя три месяца сряду, просил выгнать из усадьбы, если завтра Маша не придет к Карякину. Он просил только предоставить ему это дело и не расспрашивать о средствах.
- Ну, хорошо! - сказал Карякин, - будет по-твоему, каждый день по графину водки и десять целковых награжденья.
- Ладно! по рукам! - крикнул Егор, протягивая руку, которую Карякин оттолкнул.
Он повторил свое обещание; но так как Егор снова пристал с водкой, Карякин шлепнул его по лбу ладонью, надел картуз, вышел, посвистывая, на крыльцо, сел на дрожки и, хлопая арапником, полетел к Анисье Петровне на хутор.
- Погоди ж ты, поганый купчишка! дай срок… мы с тобою за все сквитаемся!
- проговорил горбун, прищуриваясь на облако пыли, которое оставляли за собою карякинские дрожки.
Он заложил волосы за уши, плотно надел картуз и направился в луга, в ту сторону, где находилась мазанка переселенцев.