VI
РАССТАВАНЬЕ
На другой день, как только Сергей Васильевич проснулся, первым делом его было послать к Лапше Агапа Акишева: ему хотелось, узнать, как идут сборы.
- Приготовляются, сударь, - сказал Акишев, на глупом лице которого нельзя было не прочесть, радости.
Но радость была преждевременная: в этот день Сергей Васильевич посылал его по крайней мере раз двадцать к Тимофею.
Сборы продолжались всего два дня, благодаря тому, вероятно, что собирать почти было нечего. Наступил день, предшествовавший отъезду. Семейство Лапши собралось в прихожую, чтобы проститься с господами.
Следуя совету Герасима и также собственным соображениям, Сергей
Васильевич поручил все бумаги касательно луга, письмо помещице Ивановой и все деньги Катерине. При этом Лапша, протянувший уже руку с самым деловым видом, меланхолически опустил брови; но он снова поднял их, когда барин обратился к нему и сказал, что собственно ему поручает надзор за лугом и полагается на него в этом деле, как на самого себя. Это, очевидно, польстило Лапше, и во все время, когда барин объяснял ему его обязанности, он глядел совершенным молодцом. Барыня, ее дочь и француженка наделяли между тем Катерину и ее детей подарками. Наконец господа поцеловали каждого из присутствующих (все это не обошлось, разумеется, без крика со стороны Костюшки и других ребятишек), простились с крестьянами и, несколько растроганные, вышли на террасу.
В тот же день, после солнечного заката, Александра Константиновна, сопровождаемая гувернанткой и Мери, гуляла по саду. На повороте аллеи они встретили Катерину; встреча была так неожиданна, что все три вскрикнули; Катерина упала в ноги барыне, и смущение ее на этот раз было так велико, что долго не могли добиться от нее толку. Наконец она сказала, что пришла сказать о пропавшем сыне; она целовала руки и ноги барыни и всячески заклинала ее не оставить Петю в
Марьинском в случае, если он отыщется; она умоляла отправить его к ним, в степь.
Александра Константиновна дала слово исполнить просьбу; она хотела вести бабу к мужу, полагая, что слово Сергея Васильевича окончательно ее успокоит; но Катерине достаточно было слова барыни. Прежде чем Александра Константиновна успела повторить ей свое обещание, она уже скрылась.
Было совершенно темно, и на улице мало уже встречалось народа, когда
Катерина подошла к избе своей. Она готовилась уже отворить ворота, но в самую эту минуту услышала голос мужа и вслед за тем голос соседки. Это ее озадачило: соседка давно находилась с ними в разладице. Катерина обогнула избу и вошла в переулок.
Близость места и окрестная тишина позволили ей слышать каждое слово.
- Да, тетка Матрена, даже из собственных рук целовал меня… вот в эвто само место, - повествовал Лапша. - "Я, говорит, располагаюсь, говорит, на тебя,
Тимофей, братец ты мой, все одно что на себя, говорит, распоряжайся, как знаешь…"
Как управителя, значит, туда посылает - все едино.
- Счастье вам, счастье! - поддакнула шепелявым голосом соседка.
- Ну так же вот хлопот оченно много, оченно хлопотливо! - продолжал
Лапша озабоченным тоном, - имение большущее: одних арбузов четыреста десятин сеют…
- Ахти, касатики!.. Ну, счастье вам! Значит, чем-нибудь угодили перед господами?..
- Главная причина, тетка, почему, что сам до всего доходит. "Я, говорит, не верю про, кого худо говорят; для людей худ, для меня хорош, говорит… Вижу, примерно, какой ты есть такой человек, потому и даю тебе распоряженье… за то, говорит, что терпел от людей напраслину, значит, за твою добродетель…"
- Нет, не за то! - крикнула Катерина, неожиданно появляясь в огороде, - за то нас высылают, что хуже мы всех, - вот за что! за худобу нашу, а не за добродетели! Хорошие люди, кто трудится, работает, те все здесь остаются: они господам надобны. Худые, лежебоки вон отсылаются: луг стеречь, а не вотчинами править.
- Так-то вернее, Лапша! - смеясь, воскликнула соседка и удалилась.
Лапша кряхтел, корчился и щурился.
- Господи! отыми ты лучше мою жизнь, чем мне так-то мучиться! - сказала
Катерина, досада которой перешла вдруг в тоску. - Двадцать лет терплю, двадцать лет нет мне спокою… Ни разума, стало быть, нет в тебе, ни совести! - подхватила она, обращаясь к мужу. - Ну, что ты здесь рассказываешь - а? Мало, значит, было мне через тебя горести? Хошь бы о ребятах-то о своих подумал, хошь бы для них помолчал! Нет, нет в тебе ни совести, ни разума!
- Ну, что шумишь-то? что шумишь? - пробормотал Лапша. Но видя, что жена не унимается, махнул рукою и медленно поплелся к риге; он потряхивал головою с таким видом, как будто говорил себе: "не стоит связываться: самая, что ни на есть, пустяшная баба!"
Сердце бедной женщины так было переполнено горестями всякого рода, что в нем не оставалось места для другого чувства. Досада против мужа исчезла, как только он скрылся из виду. Она вошла через задние ворота во двор; но тут слух ее был встревожен затаенным всхлипыванием. Подойдя к крыльцу, она увидела дочь. Маша сидела на последней ступеньке и, закрыв лицо руками, в три ручья разливалась.
- О чем это ты, дитятко? - вымолвила Катерина ласковым, но твердым голосом.
Маша заплакала еще горче.
- Полно, дитятко, - сказала мать, притрогиваясь к руке дочери. - Ну, о чем?.. Вот у меня годов-то втрое больше твоих: стало, втрое больше привыкла я к здешним местам, а видишь, я ничего… я не плачу… - заметила она, плотно сжимая свои губы, между тем как судорожно дрожавшие ноздри ясно показывали, каких усилий ей стоило, чтобы не примешать к слезам дочери своих собственных. - Полно, дитятко; надо еще нам переговорить с тобою о Дуне… слышь…
- Слышу, матушка, - вымолвила Маша, приподымаясь и не давая себе труда утереть глаза.
Она чувствовала, что будет напрасно: слезы не из глаз текли, из сердца - пальцами не удержишь.
- Слышь, как нам теперь с Дуней-то управиться? Хлопотливо будет, - продолжала Катерина, - надо как-нибудь придумать уговорить ее, потому что здесь оставить, значит, только грех принять на душу на свою. Господа хоша и сулили оберегать - слово их крепко, да ведь они не век жить будут в Марьинском; без них да без нас заедят, сердечную, потому, что злоба против нас большая, против всего нашего рода. Вишь она простая какая, словно дитя малое; ребятишки, и те грязью закидают.
Боюсь, не пойдет она с нами, коли так, спроста сказать. Разве вот что сказать: "за
Степкой, мол, господа посылают", ты так-то поговори с ней, а я потом скажу, как надоть будет ехать.
Во всю эту ночь Катерина и Маша не смыкали глаз; хотя весь домашний скарб, все целые горшки (их было мало) уложены были на подводу, которая стояла под навесом вместе с лошадью, купленною накануне барином, однако хозяйки бродили по всей избе, ощупывали все углы и старались припомнить: уложена ли такая-то тряпка, такой-то горшок. Несколько раз без всякой видимой цели обе выходили на улицу или в огород: постоят-постоят в огороде, подперев ладонью мокрую щеку, вздохнут и перейдут опять на улицу и там молча поплачут. Как только забелело на востоке,
Катерина сказала Маше, чтоб она будила ребят, а сама пошла в ригу.
- Вставай! - промолвила она, толкая мужа, который храпел во всю ивановскую.
- А что? пора?.. - лениво пробормотал Лапша.
- Вставай! - повторила Катерина, - надо сходить… на поля поглядеть…
- Ну, пойдем… - сказал Лапша, приподымаясь и протирая глаза кулаками, так что локти его сделались выше головы.
Когда они вернулись во двор, ребятишки были уже на ногах; Маша умывала последнего, Костюшку, который кричал благим матом и болтал в воздухе ногами.
Дуня сидела на крыльце и укачивала младенца Катерины; Волчок сидел насупротив и беспокойно двигал своим кренделем.
- Ну, пойдемте все в поле, - проговорила Катерина, взяв ребенка из рук Дуни,
- пойдемте поглядеть… может, в последний…
Она не договорила и быстрыми шагами вышла на улицу. Все, не выключая
Дуни и Волчка, последовали за нею. На улице ни души не было; ни одна собака не залаяла. Впрочем, и рано было; даже на востоке, который светлел и постепенно делался алым, кой-где еще вздрагивали звезды.
Поле Лапши неприкосновенно переходило в его роде от отца к сыну: так вообще бывает у крестьян наследственных имений, принадлежащих помещикам, которые уважают порядок, установленный их отцами. Поле это, покрывавшееся когда-то из года в год золотым морем колосьев или тяжелыми гроздьями овса, перейдя в руки Лапши, постепенно скуднело и сделалось самым плохим полем Марьинского.
Вот уже седьмой год, как оно не удобрялось. С тех пор как в доме не стало лошади, им исключительно занималась Катерина: весною займет зерна, наймет лошадь у соседа и потом во весь год одна над ним сокрушается; дело Лапши состояло в том, чтоб вспахать ниву; но большею частью допахивала Катерина: после первых двух дней у
Лапши так всегда разбаливалась поясница, что он оставлял работу и пластом ложился.
Поле занимало вершину одного из холмов, которые окружали деревню. Выйдя за околицу, Катерина прибавила шагу; ей хотелось вернуться домой до восхода. К сожалению, это сделалось невозможным: на половине пути их слишком долго задержала Дуня; она совершенно неожиданно отбежала в сторону, бросилась наземь и начала свои плачевные причитания; оставить ее не было возможности: она могла уйти бог знает куда и замедлить таким образом отъезд. Наконец кой-как ее уговорили. Но когда семья приблизилась к полю, яркое зарево обнимало уже восток и жаворонки весело распевали в воздухе. Ступив на межу, разделявшую поле на две половины,
Катерина быстро отошла в сторону сажен на двадцать. Лапша остался с детьми на меже; он, невидимому, решительно не знал, зачем привела его жена: он глазел по сторонам, делал время от времени неодобрительные замечания касательно худой обработки того или другого поля (свое собственное считал он всегда бесплодным, не вознаграждающим тяжкие труды его) или с особенным вниманием следил за жаворонками. Маша слушала отца рассеянно, словно нехотя; она не отрывала глаз от матери, высокая фигура которой рисовалась в отдалении на огненном зареве восхода.
Наконец она подмигнула отцу на Дуню и пошла к матери. Катерина не заметила приближения дочери; она стояла к ней спиной и обернулась тогда лишь, когда Маша тронула ее за руку.
- Что ты, матушка? - спросила Маша, останавливая удивленные глаза на лице ее, исполосованном слезами.
- Ничего… дитятко… так… сгрустнулось что-то… - сказала Катерина.
Она передала младенца Маше, опустилась на колени, разложила платок и принялась накладывать в него комки земли.
- Это ты зачем, матушка?..
- А то как же, дитятко, как же?.. С собой возьмем, в дальную, чужую сторону… всякому из вас по кусочку зашью в ладонку, чтоб помнили… Память по родной стороне останется…
- Эй, Катерина! ступай!…эй!. время!-крикнул в эту минуту Лапша.
Катерина обратила глаза в ту сторону; но первый солнечный луч, брызнувший вдруг из-за горизонта, заставил ее отвернуться. Она торопливо свернула платок с землею и поднялась на ноги.
- Вот, - сказала она, снова обратив заплаканное лицо к солнцу, которое величественно восходило в ясном небе, - вот, дитятко, уж не видать нам с этого места ясного солнышка!..
- Катерина! что ж ты стала? ступай! - крикнул снова Лапша, махая издали руками.
Катерина сделала нетерпеливое движение; но лицо ее снова приняло выражение тоски, и она снова заплакала, когда в последний раз взглянула на поле.
- Прощай, мать сыра земля, кормилица наша! - сказала она, не переставая креститься, - прощай!.. Воскормила ты, возрастила меня самое и детей всех моих…
Не привел господь святым хлебом твоим питаться до скончания века нашего… Прости, кормилица!..
Маша также теперь плакала; но слезы ее выходили, видно, из другого источника, чем у матери: тогда как Катерина смотрела на поле, глаза дочери устремлялись на Марьинское, которое расстилалось темным пятном на дне долины.
Заплаканные лица жены и дочери возбудили удивление Лапши; несколько раз пытался он заговорить, но так как речь его заключалась большею частью в похвалах жаворонкам, Маша и Катерина не отвечали. Видя, что толку не доберешься, Лапша присоединился к ребятишкам, Дуне и Волчку, которые шли впереди; но так как и с этой стороны не отдали словам его должного внимания, он забросил руки за спину, высоко приподнял брови и пошел особняком. О чем он думал - решить трудно; мысли его, надо полагать, стремились больше к саратовским арбузам, о которых говорил он с утра до вечера и которыми часто даже бредил во время болезни.
Полчаса спустя после всего описанного перед избою Лапши стояла порядочная толпа: ее составляли больше бабы; тут были также и дворовые; между ними особенно звонко тараторила скотница Василиса, одна из главных поджигательниц ненависти против Катерины (Александре Константиновне она не понравилась с первого же дня, и она забыла о ней точно так же, как забыла о ее просьбе). В толпе виднелось также несколько мужиков; в числе последних знаком нам только кузнец Пантелей. Между толпою и воротами перебегали поминутно девчонки и мальчишки; один из самых суетливых был мальчик с белой головой и красным лицом, который с такою свирепостью припадал к рукам господ во время их приезда; мальчик этот отличался вообще необыкновенным любопытством: где бы ни собралась толпа, он уже был туг как тут. Огромные щели ворот были решительно замуровлены головами ребят; к ним вскоре присоединилась востроглазая бабенка, марьинская запевалка и хороводница, та самая, что встретила Лапшу, когда он возвращался домой после падения в вертеп.
- Лошадь уж запрягли, сейчас выедут! - сказала она, поглядев в щель.
Действительно, лошадь уже была запряжена, и все члены переселяемого семейства стояли подле подводы. Они только что вышли из избы, куда заходили с тем, чтобы в последний раз проститься с жилищем. Прощанье, надо думать, было очень тяжело: глядя на дочь и на жену, даже Лапша словно раскис немного. Им оставалось теперь только отворить ворота и ехать; но стечение народа перед избою смущало
Катерину. Она сожалела, что ходила в поле и не уехала до света; отъезд их совершился бы тогда никем не замеченный. Куда как тяжко было ей в настоящую минуту! К счастью, совершенно неожиданно явилось облегченье.
За воротами послышался голос Герасима Афанасьевича. Толпа мигом рассеялась. Герасим вошел на двор.
- Ну, готово? Хорошо. Я с вами пришел проститься, - сказал он, оглядывая добродушно присутствующих, которые поклонились.
Катерина подошла к старику и шопотом передала ему об уловке, придуманной ею для заманки Дуни (Дуня стояла в десяти шагах, угрюмо опершись на палку).
Герасим громко повторил слова Катерины, после чего передал всем барский поклон и приступил к подробному изложению их обязанностей как в отношении к самим себе, так и в отношении к исполнению службы.
- Ну, с богом теперь, с богом! - заключил он, отходя в сторону.
Ворота заскрипели, заскрипела подвода, и раздались глухие, сдержанные рыдания.
Герасим Афанасьевич шел между Катериной и ее дочерью и не переставал их уговаривать; особенно часто обращался он к последней, которая не могла так владеть собою, как мать, и громко плакала. Хотя управителя не больно боялись, но, зная его близость к господам, никто из ненавистников переселяемого семейства не посмел выразить своего прощального привета, Пантелей, скотница Василиса и другие враги
Катерины уходили в глубину ворот по мере того, как подвода проезжала мимо.
Герасим Афанасьевич проводил ее вплоть до конца улицы, Сергей Васильевич поручил ему лично присутствовать при отправлении и потом сообщить ему о том во всей подробности.
Простившись с управителем, Катерина, Маша и Лапша пошли догонять подводу, которою правил Костюшка, сидевший на облучке с братьями. Волчок скакал впереди по дороге. Дорога шла через луг. Вскоре гумна стали закрывать улицу
Марьинского. Катерина остановилась и в последний раз взглянула на деревню; сердце ее как будто оборвалось в эту минуту. Долго стояла она на одном месте, сама не сознавая, что творилось в душе ее: чувствовала только, что там больно, горько. Хотя разум и говорил ей, что ждет ее лучшая судьба, чем в Марьинском, но ведь родина то же, что мать родная: иногда и бьет она, больно бьет, а все-таки крепко ее любишь!
Лапша и дети были уже на горе, у опушки рощи, когда Катерина нагнала их.
Приближаясь к ним, она услышала чей-то посторонний голос, но рыдания Маши мешали ей разобрать, чей именно; Волчок не лаял, следовательно, нельзя было думать о чужом человеке. Высвободившись из кустов, которые заслоняли поворот дороги,
Катерина увидела столяра Ивана, единственного человека, который с самого своего детства был с ними неизменно ласков и дружен. Он кинулся ей навстречу.
- Вот, тетушка Катерина, пришел сюда нарочно… ждал, хотел с вами проститься, - сказал он, глядя на нее заплаканными глазами, хотя улыбка его раздвигалась шире обыкновенного, - вы были мне как родные, лучше родных всяких… как же вы так это теперь?.. что же это будет такое? - подхватил он, поглядывая на Машу, которая прислонилась к телеге обеими руками и, положив на них голову, разливалась-плакала. - Да нет же!.. нет… я, слышь, тетушка… мы, может, еще свидимся… приведет господь… Вот я и дяде Тимофею то же говорю; господам я не нужен… стану на оброк опять проситься… В Москве уж наскучило, приду в вашу сторону… Ну, право же слово, приду, тетушка Катерина! - заключил он с улыбкой, которая не покидала его даже в те минуты, когда лицо изображало все признаки горести.
Иван начал обниматься и целоваться поочередно со всеми. Маша во все это время не покидала своего положения и горько рыдала. Иван подошел, наконец, и к ней.
- Ну… ну… прощай, Маша! - сказал он. Улыбка его в эту минуту переходила пределы возможного, а слезы так вот и капали одна за другой.
- Прощай, Маша…
Маша подняла голову, хотела что-то сказать и вдруг припала к матери. Иван замотал волосами и бросился в кусты. Он бежал без оглядки под гору вплоть до самого луга. Тут он остановился, снова тряхнул волосами и стал прислушиваться.
Отдаленный, чуть внятный скрип телеги раздался раз-другой, и потом все смолкло.
- Эх! - произнес Иван, махнул обеими руками и,: улыбаясь от правого уха до левого, что не мешало ему утирать кулаком глаза, пошел частым шагом к
Марьинскому.