Новелла четвертая

Великолепному мессеру Антонелло Петруччи,[47]Петруччи Антонелло (ум. 1487) — неаполитанский государственный деятель, королевский секретарь при Фернандо Арагонском. В конце жизни он был брошен в тюрьму по надуманному обвинению и казнен. Мазуччо хорошо его знал, как и его сына, поэта Джан-Антонио Петруччи (1456–1486). несравненному и верному королевскому секретарю

Брат Джироламо из Сполето, показывая соррентинцам кость одного мертвеца, уверяет их, что это рука святого Луки; товарищ его возражает на это; Джироламо просит бога явить чудо; товарищ падает и прикидывается умирающим, а Джироламо своей молитвой возвращает его к жизни; с помощью этого двойного чуда он собирает немало денег, покупает должность прелата и бездельничает вместе с товарищем.

Посвящение

Я полагаю, великолепный мой господин, что, желая начать писать к тебе, этому морю всякого риторического стиля, обладай я даже лирой Орфея[48]Орфей — герой древнегреческой мифологии, славился как искусный певец и музыкант. или красноречием Меркурия[49]Меркурий — древнеримский бог торговли (Гермес у греков), считался покровителем искусств, магии, красноречия., тебе бы это показалось не более чем низкой песнью слепца, предназначенной для грубого народа. Лишь это было причиной, по которой я откладывал до сих пор написание следующей новеллы; но, сознавая, что она довольно веселая и приятная, я все-таки решил послать ее тебе такой неукрашенной и шероховатой. Хотя она и не может принести тебе никакой пользы, ибо содержит слишком много ненужных сведений о происшествиях, случившихся в свете, однако я не сомневаюсь, что другие, читая ее, извлекут из нее полезный пример, и, быть может, она будет для них надежным поводом, чтобы остерегаться этой новой лживой секты святых, которые, изображая чудеса с помощью мошеннического искусства и ловчайших обманов, ухитряются похищать у нас честь, имущество и довольство одновременно. И я не думаю, что будет достаточно какого-либо красноречия, чтобы суметь рассказать обо всей их зловредности. Однако, чтобы сорвать самый крохотный цветок с огромного поля, ты сейчас услышишь об одном дьявольском притворстве, содеянном неким меньшим братом, защититься от которого, по моему низкому разумению, не удалось бы даже при самой тонкой проницательности.

Повествование

В ту пору, когда король Иаков Французский[50]Речь идет о графе Жаке Бурбоне (ум. 1468), незначительном политическом деятеле XV в., принявший впервые звание графа Марки, вступил в брак с последней из рода Дурацци[51]Имеется в виду Джоанна II (1370–1435), последняя неаполитанская королева Анжуйской династии. Род Дурацци (или Дураццо) был одной из ветвей Анжуйской династии, занимавшей неаполитанский или сицилийский престол на протяжении нескольких столетий. Представители рода Дурацци были также венгерскими королями., в Неаполь прибыл монах-минорит, которого звали братом Джироламо Сполетским[52]Происходящим из итальянского города Сполето (Умбрия), расположенного в горной местности, километрах в восьмидесяти севернее Рима.. Этот монах, прямо святой с виду, постоянно проповедовал не только в Неаполе, но и во всех ближайших городах, всюду прославляясь и возбуждая к себе почтение. И вот случилось, что во время его пребывания в Аверсе[53]Аверса — небольшой город километрах в пятнадцати севернее Неаполя. ему указали в одном из монастырей братьев-проповедников[54]Братья-проповедники — доминиканцы., как на предмет, достойный удивления, на тело одного видного рыцаря, умершего много лет тому назад. Тело это, в силу ли благоприятных условий, в которых оно хранилось, или, быть может, вследствие особой прочности своего жизненного состава, или, наконец, но какой-либо другой причине, было настолько цельным и плотным, что не только все кости его находились на своих местах, но и кожа оставалась неповрежденной, так что от прикосновения к голове шевелились отдаленные части тела. Наш монах, все как следует осмотревший, замыслил раздобыть какой-нибудь из членов этого тела для того, чтобы, выдав его за мощи, извлечь из этого сотни, а не то и тысячи дукатов. Деньги эти дали бы ему возможность не только жить бездельничая, но, пожалуй, даже, как это водится, достичь степени прелата[55]Достичь одного из высших церковных чинов.. Ведь если присмотреться как следует, какое множество важных прелатов достигли своего положения за счет жалких и глупых мирян! Один добился таким образом должности инквизитора, другой — сборщика пожертвований на крестовый поход; умолчу уже о тех, что, имея папские буллы — настоящие или подложные, дают отпущения грехов и при помощи денег отводят кому угодно место в раю. Таким образом всеми правдами и неправдами набивают они себе брюхо флоринами, хотя это строго воспрещено их святейшим уставом.

Но вернемся к нашему брату Джироламо, который, задумав это дело и подкупив местного ризничего (хотя тот тоже был доминиканцем), получил с благословения приора[56]Приор — настоятель монастыря. Санта Кроче[57]Санта Кроче — неаполитанский монастырь. правую руку покойника, на которой сохранились даже волоски, а ногти были такие блестящие и крепкие, словно принадлежали живому человеку. И, не желая более медлить, наш монах, завернув мощи в несколько покровов из шелковой тафты и спрятав их в ларец, куда были положены различные благовония, приготовился к отъезду. Возвратившись в Неаполь, он отыскал здесь своего верного товарища, не менее ловкого штукаря, чем он сам, которого звали братом Мариано Саонским[58]Саонский — происходящий из итальянского города Саоны (ныне Савона), на побережье Генуэзского залива.. Чтобы использовать свое оружие, они решили вместе отправиться в Калабрию, область, населенную грубым и темным людом; на этом решении они и остановились.

Брат Мариано, переодевшись из предосторожности доминиканцем, пошел в порт, чтобы поискать способов переправиться в Калабрию, а брат Джироламо с тремя другими товарищами, нагруженные дорожными мешками, направились к морскому побережью другим путем. Там случайно набрели они на судно из Амантеи[59]Амантея — город и порт в Калабрии, на берегу Тирренского моря., как раз готовившееся к отплытию; они сели в него, не показывая, однако, виду, что знакомы между собой, и держась друг от друга в стороне, как это делают плуты на ярмарке или когда сходятся в пути на постоялом дворе. Так устроились они и, когда весла были спущены на воду и паруса надулись ветром, пустились в путь. Но в то время как они находились неподалеку от Капри, подул такой буйный и страшный ветер, что невозможно было бороться с ним никакими мореходными средствами, и, едва избежав гибели, они должны были против своей воли пристать в одном маленьком заливе неподалеку от Сорренто. Не без труда причалив здесь к берегу, они сошли с корабля и отправились в город, порешив обождать в нем, пока уляжется непогода. В числе других и наш брат Джироламо со своими товарищами направились в убежище доминиканцев; там же поместился вместе со своими спутниками-мирянами и брат Мариано, тоже ставший доминиканцем. Узнав, что море не так-то скоро успокоится, достойный брат, не желая терять времени, решил сразу же произвести первый опыт со своей ложной святыней. Он вспомнил, что, как приходилось ему слышать в своих краях, Сорренто принадлежал к числу не только самых славных, но и древнейших городов королевства; а из этого он заключил, что в его гражданах должно жить древнее невежество, которое позволит ему так же легко, как и в Калабрии, осуществить свое намерение.

Памятуя о том, что следующий день был воскресным, и предупредив тайком брата Мариано, он попросил настоятеля сообщить архиепископу о том, что он собирается, с его благословения, произнести проповедь в главном храме города. Он просил также архиепископа созвать из города и его окрестностей столько народу, сколько он найдет нужным, и внушить этим людям необходимое благоговение, чтобы можно было во славу божию показать им самую почтенную из всех виденных доселе святынь.

Архиепископ, принадлежавший к древнейшим соррентинцам, торжественно объявил не только по городу, но и по ближайшим деревням отлучение всем тем, кто не придет набожно выслушать проповедь одного из слуг господних и посмотреть на святыню, которую он покажет соррентинскому народу. Весть об этом распространилась по всей стране, и наутро собралось столько народу, что церковь едва могла вместить половину людей. Когда наступило время проповеди, брат Джироламо, сопровождаемый, со всеми обычными церемониями, множеством монахов, взошел на кафедру и долго разглагольствовал о делах благочестия и святой милостыни; когда же, по его мнению, настало время, он обнажил голову и начал следующую речь:

— Преподобнейший монсиньор, и вы, благородные господа и дамы, отцы и матери мои во Христе Иисусе, я не сомневаюсь, что вам известно о моем проповедничестве в Неаполе, где, по милости божьей, не по моим заслугам и достоинствам, я постоянно пользовался особым вниманием прихожан. Наслышавшись о вашем славном городе, о просвещенности и набожности его граждан, а также о красотах этой местности, я много раз собирался уже приехать сюда для благовествований божественного слова, равно как и с целью насладиться вместе с вами этим благорастворенным воздухом, который поистине кажется мне подходящим для моего здоровья. Однако в силу послушания, которым я обязан отцу нашему главному викарию[60]Викарий — помощник священника или епископа в католической церкви., потребовавшему, чтобы я немедленно отправился в некоторые города Калабрии для посещения монастырей, просивших о моем приезде, мне пришлось направить свой путь туда, куда было приказано. Но как вы, вероятно, знаете, судно наше, борясь с противными и бурными ветрами, попало в этот залив и против воли моряков, тщетно напрягавших свои силы, мы прибыли сюда, едва избежав гибели. Я усматриваю, однако, истинную причину нашего прибытия сюда не в противном ветре, а в божественной воле творца, захотевшего отчасти исполнить мои желания. И вот, чтобы и вы стали сопричастны этой милости божией, я хочу показать вам, для утверждения вашего благочестия, чудесную святыню, а именно всю правую руку превосходного и славного писца, спасителя нашего Иисуса Христа господина святого евангелиста Луки. Святыня эта была принесена в дар константинопольским патриархом отцу нашему викарию, и он посылает ее со мной в Калабрию по указанной причине, так как в этой стране никогда не было никаких мощей. Итак, да благословит тебя бог, стадо мое, и пусть каждый желающий видеть это сокровище благоговейно снимет шапку, так как скорее чуду господнему, чем моим делам, обязаны вы возможностью узреть его; но прежде еще сообщу вам, что имею при себе буллу господина нашего папы, который дарует снисхождение и отпущение грехов каждому, кто принесет посильное даяние, дабы на собранные деньги можно было изготовить для этих мощей серебряную, украшенную драгоценными камнями раку, подобающую столь высокой святыне.

Сказав это, он вытащил из рукава, по обычаю своему, поддельную буллу, которую никто даже не стал читать, так как все поверили ему безусловно. Итак, все поспешили подать свою лепту, даже те, средства которых были крайне скудными. Брат Джироламо, с толком рассказав сочиненную им побасенку, велел своим товарищам принести ларец со святой рукой и зажечь множество факелов; затем, благоговейно держа его в руках, он стал на колени и с полными слез глазами умиленно облобызал край вместилища, содержащего святыню. После этого монах-проповедник обернулся к товарищам, и, чтобы вернее ввести народ в обман, они запели на церковный лад благочестивый акафист[61]Акафист — в христианской церкви хвалебное песнопение в честь Иисуса Христа. Богоматери и святых. святому Луке. Видя, что весь народ пришел в священный восторг, монах открыл ларец, из которого распространился чудный аромат; потом, развернув пелены из шелковой тафты, он вынул мощи и, освободив от покрова кисть руки и часть предплечья, сказал следующее:

— Это та самая счастливая и святая рука вернейшего писца Христова, та самая блаженная рука, что написала столько возвышенного о жизни святой девы Марии и, кроме того, много раз изображала ее подлинный лик[62]Согласно церковной традиции, апостол Лука был не только писателем, но и художником..

Он собирался продолжать свое славословие святому Луке, как вдруг брат Мариано Саонский, в своем новом доминиканском облачении, находившийся в другом конце церкви, без стеснения проложил себе дорогу и обратился к брату Джироламо в таких выражениях:

— О гнусный злодей, бездельник, желающий обмануть бога и людей! Как это ты не устыдился произнести такую безмерную ложь, утверждая, что это рука святого Луки? Разве неизвестно мне доподлинно, что его святейшие мощи целиком обретаются в Падуе? Эти гнилые кости ты вытащил из какого-нибудь гроба для того, чтобы обмануть ближних; удивляюсь я монсиньору и всем почтенным отцам-церковникам, которые должны были бы побить тебя камнями, как ты этого заслуживаешь!

Архиепископ и весь народ, немало удивленные таким необычайным выступлением и встревоженные словами монаха, хотели заставить его замолчать; но тот не унимался, продолжал кричать и, казалось, с большою горячностью старался убедить народ в том, что не следует верить его противнику. Когда дело дошло до этого, брат Джироламо решил, что настало время совершить задуманное им ложное чудо. Он выказал сперва некоторое смущение, затем, сделав рукою знак, чтобы народ, не перестававший роптать, замолчал, и, убедившись, что все со вниманием ждут его слова, обернулся к главному алтарю, где находилось распятие, стал перед ним на колени и начал так:

— Господи Иисусе Христе, спаситель рода человеческого, бог и человек, ты, вылепивший меня по образу твоему, приведший меня сюда и искупивший меня своим славным телом и своею непорочной плотью и горчайшими страстями, заклинаю тебя чудесными крестными ранами, дарованными тобой нашему, серафимам равному, Франциску[63]Согласно церковной легенде, во время поста в 1224 г. на теле Франциска Ассизского (см. примем, к с. 21) появились стигматы как знаки истинности и силы его веры., — соблаговоли явить несомненное чудо перед лицом благоговейного народа и достойного этого монаха, который, как враг и соперник нашего ордена, пришел оспаривать мою правду; и если я солгал, то да ниспошлешь ты на меня свой гнев и да умру я тотчас; если же я говорю правду и это — подлинная рука господина нашего святого Луки, твоего достойнейшего писца, господь мой, то не ради отмщения, но для обнаружения истины произнеси приговор над ним, чтобы, если он пожелает покаяться, он не мог бы даже подать о том знак ни языком, ни рукой.

Еще не окончил брат Джироламо своего заклинания, как брат Мариано, как было у них условлено, начал внезапно корчиться, дрыгая руками и ногами, выть и бессвязно бормотать. Глаза его закатились, рот искривился, все члены, казалось, свело, и он упал навзничь. При виде такого явного чуда все находившиеся в церкви взмолились богу о пощаде и завопили так сильно, что, загреми гром, вряд ли кто-нибудь его бы услышал. Брат Джироламо, видя, что народ им уже обольщен, чтобы сильнее довершить обман, начал выкрикивать:

— Да прославится бог! Успокойся, стадо мое!

Когда его слова успокоили народ, то, приказав поднять брата Мариано, казавшегося мертвым, и положить его перед алтарем, он начал следующую речь:

— Благородные синьоры и дамы, и вы, горожане и поселяне, прошу вас, во имя святых страстей господних, стать на колени и благоговейно прочесть во славу святого Луки молитву господню. Пусть бог, ради заслуг своего святого, не только вернет этого несчастного к жизни, но и возвратит ему дар слова и утраченную способность владеть членами; и да избавится он от гибели вечной!

Едва брат Джироламо успел обратиться к народу, как все уже начали молиться; а он сошел с кафедры, взял нож, отрезал маленький кусочек ногтя с чудотворной руки, положил его в чашу со святою водою, затем открыл рот брату Мариано и влил ему в горло этот драгоценнейший напиток, говоря:

— Повелеваю тебе именем духа святого: встань немедленно и будь по-прежнему здоровым.

Брат Мариано, с трудом все время сдерживавший смех, выпив поданное ему пойло и выслушав приказание, тотчас же поднялся, открыл глаза и, как ошалелый, завопил:

— Иисусе! Иисусе!

При виде этого второго столь же явного чуда встревоженная и ошеломленная толпа стала тоже призывать Христа; и кто бежал звонить в колокола, кто лобызал и прикасался к одеждам проповедника. И так были все преисполнены благочестия, что казалось им, уже наступил день страшного суда.

Брат Джироламо, желая завершить дело, приведшее его сюда, с большим трудом взобрался на кафедру и приказал поставить мощи перед алтарем. Вокруг них он расставил всех своих товарищей: кого с зажженным факелом, кого для очистки места, чтобы каждый из приходящих мог без помехи молиться и приносить в свое удовольствие пожертвования святой руке. Нечего говорить, что деньги щедро жертвовались всеми присутствующими, образовавшими такую толпу, какой никогда прежде не случалось видеть; и были даже такие женщины, которые в порыве неистового благочестия срывали с себя жемчуг, серебро и другие драгоценности и подносили их святому евангелисту. Весь этот день простояли мощи открытыми; когда же брату показалось, что пора уже вернуться с добычей домой, он осторожно кивнул товарищам, и те, проворно завернув все в один узел вместе с ларцом, в котором находилась рука, отправились гурьбой в монастырь. Монаху, сопричтенному к святым, оказаны были великие почести: весь народ, с архиепископом во главе, проводил его домой, после чего свершившееся чудо было надлежащим образом письменно засвидетельствовано. На другой день, видя, что погода благоприятна для плавания и что выручка недурна, брат Джироламо вместе с братом Мариано и другими товарищами сели на привезшее их судно. Совершив плавание при попутном ветре, они через несколько дней прибыли в Калабрию. Прибегая там к различным новым надувательствам, плотно понабили они деньгами свои карманы и, исходив вдоль и поперек всю Италию и сделавшись благодаря чудотворной руке богачами, возвратились в Сполето, где почувствовали себя в полной безопасности. После этого брат Джироламо с помощью одного синьора кардинала купил себе епископство, что, согласно их новым взглядам, не было симонией[64]Симония — продажа церковных должностей и званий, широко практиковавшаяся в эпоху Возрождения многими деятелями католицизма. Ее название связывают с именем Симона Мага (Волхва), согласно Деяниям Апостолов (8: 9–24), пытавшегося купить у учеников Христа их умение творить чудеса., а только вознаграждением за труды. И здесь, бездельничая вместе с братом Мариано, проводили они весело время до конца своей жизни.

Мазуччо

Вышеприведенная новелла отчасти показала, с каким искусством лживые и хищные волки стараются овладеть нашим достоянием, так что никакой человеческой предусмотрительности не хватит, чтобы уберечься от них. И что еще хуже и во вред нам, они постоянно так ведут свои проповеди, что всячески клянут и порицают скупость, выставляя ее не только как смертный грех, но и как непростительный порок ереси. С другой же стороны, мы ясно видим, что скупость — это не только общая для всех монахов рожденная страсть, но и как бы любимая подруга и сестра каждого из них, не иначе как если бы в их правилах послушания специальным предписанием было установлено и указано следовать ей и пестовать ее. И если в конце упомянутой новеллы я сказал, что наш брат Джироламо купил епископство и что симония сменила имя, никто не должен этому удивляться, потому что каждому должно быть ясно, что никто, сколь бы достойным он ни был, даже если он потратил годы и все свои способности на ученые занятия или подвизаясь при римском дворе, никогда не сможет заполучить ни одного духовного сана без благосклонности магистра Монетного двора. Прелатство же подобает покупать на аукционе, как покупают лошадей на ярмарке, и сверх подкупа подарками и заранее условленной суммой денег, кои вручают не только тем, кто способствует покупке, но и тем, кто закрывает на все это глаза. И не будет ничего удивительного, если в результате подобной сделки незаконное присвоение будет называться заслуженным пенсионом. Итак, мы можем сделать из этого вывод, что братья, священники и монахи изобрели с помощью всяких новых слов странный язык; так, любому ужасающему пороку они присваивают особое название, сопровождая его какими-нибудь известными словами из Священного писания. И таким-то образом, питаясь и лодырничая за счет распятого, а также и на наши денежки, они насмехаются над богом и над людьми. И когда самый ужасный грех, какой только можно совершить на земле в поругание бога и природы, они называют секретом ордена и совершают его без всяких пределов, без стыда и страха, любой человек может подумать, что совершают они и другие грехи, не столь страшные. Желая же побольше рассказать о том, что я слышу открыто или тайно об их деяниях, я влеком стремлением продолжить начатые мною новеллы. Так что я создам еще одно достоверное свидетельство в моей продолжающейся тяжбе и в следующей пятой новелле расскажу, как один мошенник-священник, помимо того что он распевал Gaudeamus[65]Возрадуемся (лат.)., Per incarnati Verbi misterium[66]Для таинства воплощенного слова (лат.)., Veni, Sponsa Christi[67]Приди, невеста Христова (лат.). и другие подобные бесконечные песнопения, называл в своем обиходе шпагу Salvum me fac[68]Сохрани меня (лат.)., а также, переиначивая естественные названия, говорил, что хочет водворить папу в Рим[69]С 1309 по 1377 г. местопребыванием папской курии был южнофранцузский город Авиньон (так называемое «Авиньонское пленение пап»). и изгнать турка из Константинополя[70]Намек на взятие столицы Византии турками в 1453 г..