Новелла девятая
Благородному мессеру Драгонетто Бонифаччо[102]Драгонетто Бонифаччо — приближенный короля Альфонса I, пожаловавшего ему Аверсу
Священник сошелся со своей кумой; ревнивый муж мешает их свиданиям; молодка прикидывается одержимой, и муж отправлен любовниками в паломничество; священник же, не возбуждая подозрений, продолжает тешиться с кумой.
Посвящение
Помнится, высокочтимый государь мой, немало времени проводили мы в рассуждениях о том, сколь мало можно иметь доверия к монахам, священникам и прочей братии. В подтверждение чего предлагаю вашему, равно как и благосклонных читателей вниманию повесть о том, как монахи обходят воспрещение входить в сношение с женским полом. Монахи с помощью всяких хитростей и разговоров торжествуют над своей добычей, входя в доверие к молодым особам, и при этом еще и оскверняют таинство святого крещения, что составляет наиглавнейшую часть нашей святой христианской веры. Тем самым они и Христа, господа нашего, и святого Иоанна оскверняют и предают на поругание, а честных людей обманывают и обирают. Посему молю всевышнего, чтобы он вкоренил в умы людские то разумение, что они суть наипервейшие закона божьего нарушители, как ты, высокородный господин мой, наилучшим образом уразумел.
Повествование
Пьетра-пульчина — местечко, расположенное в Беневентской долине[103]Беневентская долина — небольшая долина северо-восточнее Неаполя, по которой протекает река Колоре. и обитаемое грубыми людьми, способными разве что к занятию скотоводством, но отнюдь не к торговле или другим более выгодным промыслам. В наше дни туда прибыл один молодой, недурной собою священник. Умея немного читать, он с помощью мадонны Санта Кроче, единственной заступницы невежд, был назначен главным священником названного местечка; и, несмотря на то что был он скорее лесным бандитом, чем пастырем душ человеческих, он все же приступил, как умел, к отправлению церковных треб, и не только в самом скором времени покумился с большинством мужчин и женщин названного местечка, но в положенное время или когда была особая в том нужда приобщал каждого таинствам духовным. Он был из тех, что не постесняются при случае запихнуть куда следует святого Иоанна, и, часто заглядываясь на свою куму, молодую женщину редкой красоты, которую звали Лизеттой, он кончил тем, что страстно в нее влюбился. Была эта молодка женой одного парня, по прозванию Венецианец, который служил во время последней войны в пехоте, а затем вернулся на родину, чтобы пожать плоды, которые обычно мирное время дарует солдату; ковыряя землю мотыгой и плугом, он честно, в поте лица своего зарабатывал пропитание себе и своей жене.
Молодая женщина заметила, что в нее влюбился кум, которого она считала, благодаря новому его сану, первым человеком на земле, и, сочтя это величайшим для себя счастьем и часто с гордостью о том помышляя, она была готова вполне удовлетворить его желания; так бы оно и случилось, если бы только не муж, малый не промах, который так ревновал свою молодку, что, отправляясь в поле на обычную работу, постоянно брал ее с собой. Но однажды случилось, что молодка, плохо себя чувствовавшая, должна была остаться дома, и муж отправился один со своими волами. Проведав об этом, наш священник решил изведать любовь своей кумы и, подойдя к ее дому, промолвил:
— Добрый день, кума!
На его голос она с радостной улыбкой выглянула из окна и, как следует ответив на приветствие, спросила, куда он направляется в такой ранний час. Ухмыляясь, священник ответил ей:
— Я пришел нарочно, когда кума нет, а ты дома, попросить у тебя кобылу, чтобы доехать до виноградника. Ведь он такой скряга, что не то что прокатиться на ней, а даже посмотреть на нее не позволит.
Лизетта, будучи женщиной неглупой, отлично поняла, о какой кобыле идет речь, и потому с улыбкой ответила ему:
— Милый кум, вы задумали это сегодня неудачно, так как пришли в такое время, когда я при всем моем желании сделать этого не могу. У кобылы до того стерта спина, что нельзя ее вывести из конюшни, так что даже мой муж, решивший было на рассвете прокатиться верхом, должен был по этой причине отказаться от своего намерения.
Священник, хорошо уразумев природу лошадиной болезни, сказал:
— Это нам только на пользу, и все выходит очень кстати, так как я собираюсь дать кобыле столько овса, что она от этого поправится, и буду так умело ею править, что, уверен, другой раз ты одолжишь мне ее с большой охотой.
— Ах, — сказала молодка, — какие вы все самонадеянные хвастуны! Мне не приходилось еще видать больной кобылы, которая бы от этого хоть чуточку поправилась.
— Пустяки! — ответил он. — Помолись богу, чтобы он помог мне, и действие лекарства покажет, насколько оно хорошо.
На это молодка сказала:
— Уходи себе с богом, кум, а дня через четыре или пять, надеюсь, можно будет ее оседлать; тогда мы и попробуем.
На этом они расстались; и по прошествии указанного срока кобыла настолько оправилась, что могла вынести самую тяжелую работу. Поэтому молодая женщина, желавшая исполнить свое обещание, однажды осталась под вымышленным предлогом дома, когда Венецианец отправился на свою обычную работу. Узнав об этом, священник не мешкая направился к дому молодки и, войдя туда никем не замеченный, нашел кобылу в полном здравии. Без лишних слов, подтянув поудобнее стремена, он вскочил на нее и пришпорил вовсю; и так, не отымая шпор от ее боков, он в кратчайшее время проскакал две с половиной мили, и если бы животное не спотыкалось под ним от быстрого бега, то он без труда, как намеревался, одолел бы и третью милю; а чтобы дело не расходилось со словами, он через каждую милю кормил кобылу овсом. И так к величайшему своему удовольствию проездили они целый день, сделав уж не знаю в точности сколько там миль. Когда же наконец приблизился час, когда Венецианец должен был возвратиться домой, священник, вежливо распростившись, оставил кобылу в ее стойле почти загнанной, но все же готовой скакать дальше. Случилось затем, что муж молодки, потому ли, что ревновал ее без причины, или потому, что и впрямь что-то подметил, запретил ей впредь, если только не хочет она смерти, хотя бы словечком перемолвиться со священником. Молодка хорошо помнила, как обильно кормил кобылу овсом ее кум — совсем не так, как муж, от которого едва приходилось ждать по небольшой мерке в неделю; и потому она чуть не умерла от огорчения. Она дала знать обо всем священнику, который тоже крайне пожалел об этом, как никогда. После долгих переговоров, которые велись ими через верную посредницу, они остановились на выдумке более забавной, чем опасной.
И, чтобы, не откладывая, осуществить задуманное, как-то раз воскресным утром, выходя из церкви, наша Лизетта прикинулась перед всем честным народом одержимой и начала корчиться, ломая руки, кривя рот, закатывая глаза и вопя так, что все присутствовавшие разбежались в страхе, словно молодая женщина и впрямь была одержимой. Муж, любивший ее больше жизни, при виде такого неожиданного несчастья готов был умереть от тоски и горько плакал. Огорчение пересилило его ревность, и, когда жену отнесли домой, он тотчас же послал за священником и стал слезно молить его, чтобы он заклял духа и изгнал из нее святой молитвой. Священник степенно подошел и, начав свое заклинание по положенному обряду, спросил духа, кто он; молодка, отвечая так, как между ними было условлено, сказала:
— Я — дух отца этой бедной молодой женщины; я обречен терпя муки, скитаться десять лет.
Венецианец, услышав, что это его тесть, подошел и сказал:
— Прошу тебя, во имя божье выйди из своей дочери и не мучь ее больше.
Дух в ответ ему сказал:
— Через несколько дней я выйду отсюда, но предупреждаю, что затем вселюсь в тебя и останусь в тебе во искупление моих грехов в продолжение всего указанного мною времени. И это тебе за то, что ты радовался моей смерти.
Несчастный Венецианец при этой ужасной вести забыл о страданиях жены и, объятый страхом перед предстоявшей ему бедой, сказал:
— Ах я горемычный! Неужели же нельзя ничем здесь помочь и добиться милостыней или другими добрыми делами отмены этого приговора?
— Можно, — ответил дух, — если ты только захочешь.
— Как тут не захотеть? — ответил Венецианец. — Я готов продать для этого все, даже моего осла.
Тогда дух сказал:
— Тебе следует отправиться на сорок дней в паломничество и посетить сорок церквей, в каждой из которых ты закажешь заупокойную мессу во отпущение моих грехов; и попроси твоего кума-священника, к которому ты несправедливо приревновал свою жену, чтобы он тем временем отслужил здесь такое же число месс и ежедневно читал ей на ухо церковные часы[104]Церковные часы — молитвы, читаемые в строго определенное время дня., ибо он человек добродетельный и живущий лишь духом, а потому его молитвы особенно угодны богу; и кроме того, выказывай ему впредь полнейшее доверие и почтение; и я не только уповаю молитвами его снискать себе прощение, но и полагаю, что бог благодаря им приумножит твой достаток.
Венецианец, услышав, что есть средство против бед, неминуемо, казалось, грозивших ему, ответил, что он немедля сделает все это; и, обратившись к своему святому куму, он тут же попросил его исполнить все сказанное, предложив для уплаты треб продать своего великолепного борова. Вскоре затем он отправился в путь; священник же, глаза которого притворно плакали, между тем как сердце смеялось, сразу приступил к исполнению возложенных на него обязанностей и вступил снова во владение женой Венецианца и ее небольшим имуществом; и можно считать несомненным, что, пока муж находился в святом своем паломничестве, они, с целью изгнать из больного тела одну страждущую душу, к великому своему удовольствию вселяли в него не одну сотню блаженных. К тому времени, когда были закончены неначатые обедни, Венецианец вернулся из паломничества, Лизетта избавилась от страданий, а душа ее отца очистилась от грехов. Венецианец чувствовал себя теперь настолько обязанным своему святому куму за все его благодеяния, что никогда уже больше не ревновал к нему своей красавицы жены. Она же в течение своей болезни, как это бывает с одержимыми, разболтала все тайны мужчин и женщин, причинивших ей какие-либо неприятности, что ей было нетрудно сделать, так как, по подлому обыкновению своего гнусного сословия, священник предоставил в ее распоряжение все, что слышал от них на исповеди.
Мазуччо
Из рассказанной новеллы о том, как конь на третьей миле споткнулся, из чего худой всадник никакого поучения не вывел, любезный читатель, без сомнения, получил незлобивое увеселение. Между тем дурные страсти и достойное хулы поведение не только сельского архипастыря, но и всех иных монахов, священников и служителей церковных должно предать осуждению и осмеянию. Сии наставники совести бессовестно таинство святого крещения предают поруганию, а тайну святой исповеди разглашению, что составляет лишь малую часть их злонравных бесчинств. Когда же какой из них другому в таком бездельстве и беззаконии признается, то тот ему наложит епитимью — прочитать единожды «Отче наш», точно как дело не о преступлении закона божьего идет, а о малом прегрешении, вроде как плюнуть в церкви. Когда ж случится им мирянина в лапы зацапать, то тут каждое лыко в строку, тут бедолагу без промедления еретиком ославят и наказанию надлежащему предадут. А что это есть сущая правда, в том читатель благонадежное найдет уверение в десятой новелле, где повествуется об одном старом исповеднике, который вовсе не в глуши сельской, а в самом святом граде Риме бесчинства свои чинил. Ради удовольствования своего сребролюбия он под защитой самого святого Петра доверчивым простакам царствие божие по сходной цене сбывал, точно царствие это — его собственность, в чем от очевидных свидетелей благонадежное имею уверение.