Новелла первая

Славному королю дону Фернандо Арагонскому[18]Фернандо (или Ферранте) Арагонский (1431–1494) — король Неаполя с 1458 г., внебрачный сын короля Альфонса I Неаполитанского; был женат на Изабелле ди Кьярамонте (ум. 1465) и имел от нее шестерых детей — сыновей Альфонса, Федериго, Джованни и Франческо и дочерей Элеонору и Беатриче (см. ниже).

Магистр[19]Магистр — ученое звание в средневековых университетах. Диэго, умерщвленный в доме мессера Родерико, перенесен в свой монастырь. Другой монах, считавший магистра живым, бросает в него камень и думает, что совершил убийство. Спасаясь бегством верхом на кобыле, он, по странному стечению обстоятельств, встречает мертвеца, сидящего верхом на жеребце, и тот, с копьем наперевес, преследует его по всему городу. Живой забран и признает себя убийцей; ему грозит казнь. Рыцарь открывает истину, и монах избавляется от незаслуженной смерти.

Посвящение

Так много было и так много есть, превосходный и славнейший Король, искусных поэтов, красноречивых ораторов и других достойнейших писателей, которые в своих писаниях создавали и не перестают создавать и в изящной прозе и в достойных стихах, на латыни и на родном языке, в своих восхвалениях величие и постоянную славу Твоего Светлейшего Величества, что я убежден, что мой неотесанный стиль покажется тебе по сравнению с ними не чем иным, как черным пятном на белоснежном горностае. Тем не менее поскольку Твое Высочество со свойственным тебе человеколюбием соизволило сказать мне, что ему доставило бы большое удовольствие, если бы я составил приличествующее тому описание достойной истории, случившейся в Кастильском королевстве[20]Кастильское королевство. — Оно существовало на территории Пиренейского полуострова с 1035 г., в 1230 г. присоединило к себе королевство Леон и стало самым влиятельным на полуострове; вело активную борьбу с маврами. В конце XV в. объединилось с Арагонским королевством. с рыцарями и меньшим братом[21]Меньшой брат — монах-францисканец., то я захотел, повинуясь такому твоему желанию, скорее писать кое-как, чем молчанием каким-либо образом не оправдать оказанную мне честь. По этой самой причине, а вовсе не из-за дерзости я все же решился войти в мучительный лабиринт и создать самонадеянные писания, недостойные того, чтобы их прочел такой Король. Я прошу с тем смирением, которое мне подобает, чтобы он благоволил принять их с удовольствием; и пусть, когда тебе позволят другие твои занятия, чтение их не будет скучным для тебя и твоих великолепных подданных и доблестных учеников. Ибо помимо того, что эта история знаменательна уже сама по себе, ты найдешь в ней некоторые развлечения и достойные дела монахов, которые, я не сомневаюсь, послужат причиной постоянного роста и увеличения твоего набожного отношения к ним, как и подобает столь высокому Величеству. К ногам и милости коего твой преданнейший Мазуччо припадает и умоляет, чтобы не был он помещен в число забытых. Vale!

Повествование

Приступая к повествованию моему, благочестивейший король, скажу, что в ту пору, когда блаженной и славной памяти король и повелитель дон Фернандо Арагонский, достойнейший дед твой[22]Речь идет о Фердинанде I (1373–1416), короле Арагона и Сицилии с 1412 по 1416 г. Его сын Альфонс V (1385–1458) в 1442 г. завоевал Неаполь и тем самым воссоединил обе части Королевства Обеих Сицилий, где он правил под именем Альфонса I Великодушного. Фердинанд I управлял Кастильским королевством в пору молодости его двоюродного брата Хуана II (1405–1453).; на благо и преуспеяние подданных своих мирно правил королевством Кастильским, в Саламанке[23]Саламанка — испанский город, знаменитый своим университетом, открытым в 1215 г., одном из древних и славнейших городов этого королевства, жил некий минорит-конвентуал[24]Минорит — член монашеского ордена францисканцев (или «меньших братьев»), проповедовавшего «религию нищеты и любви» Франциска Ассизского (1182–1226). Орден основан в 1208 г. Конвентуал — монах, принадлежащий к определенному течению во францисканстве, выступающему за смягчение строгого аскетического устава ордена., которого звали магистром Диэго да Рёвало. Не менее сведущий в доктрине святого Фомы[25]Фома Аквинский (1226–1274), великий средневековый богослов и философ, один из самых влиятельных мыслителей своего времени., чем в учении Скота[26]Скот — Иоанн Дунс Скот (ок. 1266–1308), известный средневековый философ, основатель «скотизма», сильно формализованного философского учения, боровшегося с «томизмом» — учением Фомы Аквинского. В споре этих двух направлений западноевропейской философии францисканцы в основном поддерживали сторонников доктрины Дунса Скота., которого они придерживаются, удостоился он, в числе прочих, быть избранным преподавать за немалое вознаграждение в превосходных школах столь знаменитого университета этого города. И он с таким поразительным успехом вел свое преподавание, что слава об его учености распространилась по всему королевству. Говорил он иногда и небольшие проповеди, но это было скорее делом необходимости или выгоды, чем проявлением истинного благочестия. Был же он юн, очень красив и изящен и подвержен пламени любовных увлечений; и вот однажды во время проповеди случилось ему увидать молодую женщину поразительной красоты. Имя ее было Катарина, и была она женой одного из виднейших дворян этого города, которого звали мессер Родерико д’Анджайа. Как только магистр увидел даму, которая понравилась ему с первого взгляда, владыка Амур, запечатлев в душе его образ красавицы, глубоко поразил тронутое уже любовным недугом сердце. Сойдя с кафедры, магистр прошел в свою келью и там, отбросив в сторону все свои теологические рассуждения и софистические доказательства, всецело отдался мыслям о понравившейся ему женщине. Он знал, какое высокое положение занимала эта дама и чьей она была женой, и, видя безумие предприятия, на которое готов был отважиться, много раз убеждал себя не впутываться в такое опасное дело; и все же, несмотря на все это, он говорил себе порой: «Там, где любовь захочет явить свои силы, она отнюдь не ищет равенства по происхождению; держись она подобных требований, высокие князья не стремились бы ежечасно совершать набеги на наши берега. А посему Амур должен уравнять наши права, предоставив и нам любить высоких дам, раз он разрешает великим мира сего опускать свои взоры до мест низких. Ран, наносимых любовью, никто не получает, заранее подготовившись к ним, но застигают они нас врасплох; однако если безоружным нашел меня этот владыка, против ударов которого бесполезно в таких случаях защищаться, то, как неспособный к сопротивлению, я по справедливости побежден и, как его подданный, — пусть будет, что будет, — вступлю я в страшную битву; и если суждено мне приять в ней смерть, которая избавит меня, во всяком случае, от страданий, то по крайней мере дух мой пойдет навстречу ей с отважно подъятым челом, гордясь тем, что так высоко занес свои когти».

Сказав это и не возвращаясь более к первым своим отрицательным доводам, он взял лист бумаги и, не переставая глубоко и часто вздыхать и проливать горячие слезы, написал любимой даме с большим уменьем изящное письмо, в котором восхвалял ее прелести, скорее небесные, чем земные. Затем он говорил о том, до чего пленен ею и что не остается ему иного выхода, как только надеяться на ее милость или ждать смерти. Признавая себя недостойным добиваться свидания со столь высокой дамой, он все же почтительнейше просил ее назначить ему время и указать способ, каким он мог бы побеседовать с нею тайно, или по крайней мере пусть примет она его служение, так как он избрал ее единственной властительницей своей жизни: Закончив послание рядом подобных же изящных слов, магистр сложил его и, многократно облобызав, передал одному из своих клириков, которому объяснил, куда следовало отнести письмо. Клирик этот, смысливший немало в такого рода услугах, спрятал письмо в потайном месте, под мышкой левой руки, и пошел туда, куда ему было указано. Придя в дом, он нашел благородную и юную даму, окруженную своими многочисленными прислужницами, и, обратившись к ней с умелым приветствием, сказал ей:

— Мой господин препоручает себя вашей милости и просит, чтобы вы дали ему отсеянной муки для святых даров, как о том написано подробно в этом письме.

Дама отличалась большой проницательностью, и когда она увидела письмо, то была близка к уверенности, что догадывается об истинном его содержании. Взяв и прочтя его, она, хоть и была честнейшей женщиной, все же не возмутилась при мысли, что этот монах так ее любит, считая ее прекраснейшей на свете; читая письмо, в котором так прославлялась ее красота, она ликовала, подобно той, что некогда, вместе с первородным грехом, первая подпала действию страсти, переданной ею по наследству остальной части женского рода, в силу чего женщины все свое достоинство, честь и славу полагают в том всецело, чтобы быть любимыми, желанными и превозносимыми за свою красоту, и потому каждая из них предпочитает сойти за порочную красавицу, чем прослыть добродетельной дурнушкой. Однако эта дама, недаром питавшая сильное и вполне основательное отвращение ко всем монахам, решила не только ничем не потворствовать магистру, но и в ответе, который готовилась дать ему, не показать себя вежливой. Вместе с тем она решила на этот раз ни о чем не рассказывать мужу. Остановившись на таком решении, она обернулась к монашку и без малейшего признака смущения сказала ему:

— Передай твоему магистру, что хозяин моей муки всю ее хочет оставить для своего пользования, а потому пусть твой господин раздобывает муку в другом месте; на письмо же другого ответа не нужно. А если бы все же он захотел ответа, то пусть сообщит мне о том, и когда вернется домой мой синьор, то я попрошу, чтобы твоему господину ответили так, как подобает отвечать на подобные предложения.

Несмотря на суровую отповедь, полученную магистром от дамы, пыл его ничуть не унялся; напротив, его любовь, вместе с вожделением, разгорелась еще более сильным пламенем; и, не желая отступать ни на шаг от начатого предприятия, он, пользуясь тем, что дом синьоры находился очень близко от монастыря, с такою назойливостью стал за ней волочиться, что она не могла ни подойти к окну, ни войти в церковь или в какое-либо иное место, чтобы, гонимый стрекалом желания, магистр не оказался где-нибудь поблизости от нее. А потому на поведение монаха обратили внимание не только в околотке, где жила дама, но стало о том известно почти во всем городе. Вследствие этого сама дама убедилась, что этого дела нельзя долее скрывать от мужа, так как, кроме грозившей ей отсюда опасности, она боялась и того уже, что, узнав обо всем от кого-либо из посторонних, он перестанет считать ее порядочной женщиной. И, укрепившись в этой мысли, однажды ночью, когда она находилась вместе с мужем, она точнейшим образом рассказала ему все происшедшее. Рыцарь, ревниво оберегавший свою честь и отличавшийся неукротимостью нрава, воспылал таким буйным гневом, что малого недоставало, чтобы он пошел и предал огню и мечу монастырь и всю братию. Однако, немного укротив свои чувства и произнеся целую речь, в которой он похвалил достойное поведение своей жены, он затем приказал ей, чтобы, пообещав магистру исполнить его желание и избрав к тому наиболее подходящие по ее мнению средства, она пригласила его прийти к ней ближайшей ночью; ибо, желая удовлетворить требованиям своей чести, рыцарь вместе с тем хотел предохранить от всякого поругания доброе имя своей дорогой, любимой супруги. Что касается остального, то пусть она предоставит позаботиться ему одному. Хотя даму смущала мысль о той развязке, которую она предвидела, однако, желая быть покорной воле мужа, она сказала, что исполнит приказание, и так как монашек, прибегая к новым уловкам, постоянно возобновлял свои попытки разбить твердый камень, то она сказала ему:

— Передай от меня привет твоему господину и скажи ему, что великая любовь, питаемая им ко мне, и горячие слезы, которые, по его словам, он беспрестанно из-за меня проливает, нашли наконец доступ в мое сердце, так что я в большей мере стала принадлежать ему, чем себе самой. И так как сулящая нам радости судьба пожелала, чтобы мессер Родерико отправился в деревню, где он и заночует, то пусть магистр, как только пробьет три часа[27]В Италии XV столетия полночью считался момент захода солнца, то есть время было значительно сдвинуто, и три часа ночи могли соответствовать современным девяти или десяти часам вечера., приходит ко мне тайком, и я дам ему свидание, которого он добивается. Только попроси его, чтобы он в этом деле не доверялся никому, даже самому близкому другу и приятелю.

Монашек ушел до крайности обрадованный, и когда он передал магистру благоприятное известие, тот почувствовал себя самым счастливым человеком. Но как ни был краток назначенный срок, ему казалось, что придется прождать тысячелетия; когда же время пришло, он старательно надушился, чтобы не разило от него монахом, и, полагая, что для победы в предстоящем беге ему придется нестись во весь опор, поужинал на этот раз самыми тонкими и изысканными кушаньями. Захватив свою обычную утварь, он направился к двери дамы и, найдя ее открытой, вошел в дом и затем впотьмах, как слепой, был проведен служанкой в залу, где, вопреки ожиданию, вместо радостно идущей ему навстречу дамы, нашел рыцаря с одним из его верных слуг; те схватили его голыми руками и придушили, не произведя ни малейшего шума.

Когда рыцарь убедился в смерти магистра Диэго, он стал было раскаиваться в том, что запятнал свои могучие руки убийством минорита. Но, видя, что раскаянием делу не поможешь, он решил, опасаясь за честь свою и боясь королевского гнева, убрать мертвеца из дома. Итак, ему пришло на ум отнести труп в монастырь. Он взвалил его на спину слуги, и они направились в монастырский сад и, без труда проникнув отсюда в монастырь, отнесли мертвеца туда, куда братья ходили по своим нуждам; а так как случилось, что только одно из седалищ было пригодно, все же другие были разрушены (ведь, как постоянно приходится видеть, монастырские помещения походят скорее на разбойничьи притоны, чем на обители слуг божиих), они посадили его туда, как если бы он был занят отправлением своих нужд, и, оставив мертвеца, вернулись домой. В то время как синьор магистр оставался там будто с целью освободиться от излишнего, случилось, что другой монах, молодой и здоровенный, почувствовал в полночь крайнюю необходимость пойти в упомянутое место для отправления своих естественных надобностей. Он зажег светильник и пошел туда, где восседал мертвый магистр Диэго; узнав его и думая, что он жив, монах, не сказав ни слова, отошел назад, потому что из-за монашеского недоброжелательства и зависти они находились в смертельной и яростной вражде. Итак, он решил подождать в сторонке, пока магистр свершит то, что он сам собирался сделать. Обождав же, согласно своим расчетам, достаточно долго и видя, что магистр не шевелится, монах, испытывавший неотложную нужду, повторял себе неоднократно: «Как бог свят, этот негодяй застрял здесь и не хочет пустить меня на свое место ради того лишь, чтобы гнусной этой проделкой выказать мне свою вражду; но это ему не удастся, так как я потерплю, пока могу, а потом, если увижу, что он упорствует, не пойду, хотя и мог бы это сделать, в другое место, а вытащу его отсюда, даже против его воли».

Магистр, однако, ставший уже на мертвый якорь, упорно не двигался с места, и монах, которому терпеть дольше было невмочь, вскричал в бешенстве:

— Не допусти этого, господи! Не бывать тому, чтобы он причинял мне такой позор, а я бы не мог постоять за себя!

Схватив огромный булыжник и подойдя поближе, он с такой силой запустил камнем магистру в грудь, что опрокинул его навзничь, причем тот, однако, не пошевельнул ни одним членом.

Монах заметил, с какой силой пришелся его удар, и потому, видя, что магистр не поднимается, стал опасаться, не убил ли он его камнем; выждав немного и то веря, то не веря своему предположению, он наконец подошел к мертвецу и, осмотрев его при свете светильника и убедившись в том, что магистр действительно мертв, он и впрямь счел себя убийцей, решив, что все так и произошло, как ему показалось. Он впал в смертельную тоску, так как опасался, что будет, вследствие вражды своей к магистру, заподозрен в нанесении ему смертельного удара, и, предвидя, что придется ему расстаться с жизнью, несколько раз собирался уже повеситься. Но, хорошенько обдумав дело, он решил вынести труп из монастыря и бросить на улицу, чтобы избавиться в будущем от всяких подозрений и обвинений, которые, по указанной причине, могли бы быть на него возведены. И, когда он уже намеревался осуществить задуманное, ему пришло на ум постыдное и всем известное ухаживание магистра за донной Катариной, которую тот непрестанно преследовал; и он сказал себе: «Куда мне отнести его, как не к дому мессера Родерико? Это очень легко, так как дом его по соседству, и таким образом я меньше всего навлеку на себя подозрение, так как наверно подумают, что магистр был убит по приказанию рыцаря в то время, как пробирался к его жене».

Сказав это и твердо держась своего решения, монах с превеликим трудом взвалил себе на плечи покойника и отнес его к той самой двери, откуда за несколько часов перед тем магистр был вынесен мертвым. Оставив его здесь, он вернулся никем не замеченный в монастырь.

И хотя монаху казалось, что средство, к которому он прибег, обеспечивало ему безопасность, тем не менее он решил под каким-либо вымышленным предлогом покинуть город; и, остановившись на этой мысли, он пошел к настоятелю и сказал ему:

— Отче, позавчера, за отсутствием вьючных животных, я оставил большую часть нашего сбора неподалеку от Медины[28]Медина — правильнее: Медина-дель-Кампо, город в Испании, недалеко от Вальядолида; место проведения ярмарок, куда съезжались купцы со всей Европы., в доме одного преданного нам человека, а потому я бы хотел отправиться за нашим добром, захватив с собой нашу монастырскую кобылу. С божьей помощью я возвращусь оттуда завтра или послезавтра.

Настоятель не только дал ему разрешение, но и весьма похвалил его за усердие. Получив этот ответ, справив свои делишки и взнуздав кобылу, монах стал дожидаться зари, чтобы пуститься в путь. Мессер Родерико, почти или совсем даже не спавший ночью, так как он сомневался в исходе дела, с приближением дня остановился на мысли послать своего слугу, чтобы тот, обойдя кругом монастырь, послушал и разузнал, не нашли ли монахи мертвого магистра и что они говорят по этому поводу. Слуга, выходя из дому, чтобы исполнить приказание, нашел магистра Диэго сидящим перед входной дверью, словно на диспуте; зрелище это внушило слуге немалый страх, какой обычно вызывает вид мертвецов; возвратясь в дом, он тотчас же позвал своего синьора и, едва владея языком, рассказал ему, что тело магистра принесено к ним обратно. Рыцарь премного удивился такому случаю, повергшему его в еще большее смущение; однако, ободрив себя мыслью о том, что дело его, как он думал, правое, он решил со спокойной душой ждать исхода и, обернувшись к мертвецу, сказал:

— Итак, тебе суждено быть язвой моего дома, от которой я не могу уберечься, — все равно, жив ты или мертв! Но назло тому, кто притащил тебя сюда, ты вернешься к себе обратно не иначе как верхом на таком животном, каким ты сам был при жизни.

И, сказав это, он приказал слуге привести из конюшни одного из соседей жеребца, которого хозяин держал для городских кобыл и ослиц и который пребывал там наподобие ослицы Иерусалимской[29]Речь идет об ослице, на которой Иисус Христос въехал в Иерусалим (Ев. от Матф., 21: 2–7); об ослице творится только в одном Евангелии, в других рассказывается, что Христос въезжает в Иерусалим на молодом осле.. Слуга пошел весьма поспешно и привел жеребца с седлом и уздой и всей прочей сбруей, находившейся в полной исправности; и, как уже решил рыцарь, они посадили мертвеца на лошадь, подперев его и привязав как следует, и, снабдив его копьем, которое они укрепили на башмаке мертвеца, они вложили ему в руки поводья, так что можно было подумать, что они собирались отправить его на бой. Снарядив его таким образом, они отвезли магистра к паперти монастырской церкви и, привязав его там, возвратились домой.

Когда монаху показалось, что ему уже пора отправиться в задуманное путешествие, он открыл ворота и затем, сев на кобылу, выехал на улицу. Здесь перед ним оказался магистр, снаряженный так, как уже было о том рассказано; казалось, он угрожал монаху копьем и готовился поразить его насмерть. При виде такого зрелища монаху пришла в голову дикая и страшная мысль, именно — что дух магистра, как верят тому некоторые глупцы, возвратился в его тело и в наказание за грехи обречен преследовать своего убийцу. А потому монах был поражен таким ужасом, что едва не свалился замертво. И в то время как он стоял так словно громом пораженный, от страха не зная, в какую сторону повернуть, до жеребца донесся запах кобылы, и он извлек свою стальную булаву и, заржав, хотел к ней приблизиться. Такое поведение жеребца еще более испугало монаха; однако он пришел в себя и хотел направить кобылу на настоящую дорогу, но она повернула корму в сторону жеребца и начала лягаться. Монах отнюдь не был лучшим наездником на свете и чуть было не свалился. Не дожидаясь второй подобной встряски, он крепко сжал лошади бока, вонзил в них шпоры, вцепился обеими руками в седло и, бросив поводья, пустил животное по воле судьбы. Кобыла, почувствовав, что шпоры сильно врезаются в ее бока, оказалась вынуждена бежать наугад по первой попавшейся дороге.

Жеребец же, видя, что добыча его ускользает, в ярости порвал слабые узы и буйно понесся за нею вслед. Бедный монашек, чувствуя позади себя врага, обернулся и увидел его плотно сидящим в седле с копьем наперевес, словно он был отменным бойцом. Эта новая опасность прогнала страх перед первой, и монах стал кричать:

— На помощь, на помощь!

Так как уже рассвело, то на его крики и шум, производимый мчавшимися без узды скакунами, все стали выглядывать в окна и в двери; и каждому казалось, что он лопнет от смеха при виде столь нового и необычайного зрелища, каким было это преследование вскачь одного минорита другим, причем оба они в равной мере походили на покойников. Кобыла, предоставленная самой себе, неслась по улицам то туда, то сюда, в ту сторону, куда ей заблагорассудится; жеребец же скакал за ней, не переставая яростно ее преследовать, так что не приходится даже спрашивать, не грозила ли монаху опасность быть раненным копьем.

Огромная толпа испускала вслед им крики, свист и вой, и повсюду слышно было, как кричали: «Стой, хватай!» Одни бросали в них камни, другие ударяли жеребца палками, и каждый изощрялся, стараясь разъединить их, но не столько из сострадания к несущимся вскачь, сколько из желания узнать, кто они такие, так как вследствие быстрого бега лошадей нельзя было разглядеть всадников.

Наконец злосчастные наездники случайно повернули к одним из городских ворот. Там их обступили и схватили обоих, и мертвого, и живого; и велико было общее удивление, когда их узнали. И как сидели она на лошадях, так и были отведены в монастырь, где их встретили с неописуемой скорбью настоятель и вся братия. Мертвого похоронили, а для живого приготовили веревку. После того как монаха связали, он, не желая подвергаться пытке, чистосердечно сознался в том, что убил магистра. Правда, однако, что он не мог догадаться, кто посадил мертвеца на лошадь. Благодаря этому признанию его не вздернули на дыбу, однако подвергли жестокому заключению; затем было сделано распоряжение о том, чтобы епископ города лишил его монашеского сана и передал светским властям, дабы те судили его как убийцу, согласно обычным законам.

Случайно в те дни прибыл в Саламанку король Фернандо, и когда ему рассказали о происшедшем, то, несмотря на всю свою сдержанность и на то, что он очень скорбел по поводу смерти столь знаменитого ученого, он все же не в силах был устоять против забавности этого происшествия и стал вместе со своими баронами так сильно над ним смеяться, что едва мог удержаться на ногах. Когда уже наступил срок исполнения несправедливого приговора над монахом, мессер Родерико, который был доблестным рыцарем и любимцем короля, рассудил, что его молчание будет единственной причиной столь великой несправедливости. Побуждаемый любовью к правде, он решил скорее умереть, чем скрыть истину в столь важном деле. И, придя к королю, он в присутствии баронов и множества народа сказал ему:

— Синьор мой, с одной стороны, суровый и несправедливый приговор, вынесенный неповинному францисканцу, с другой стороны, желание не скрывать истину заставляют меня вмешаться в это дело. И потому, если ваше величество пожелаете простить настоящего убийцу магистра Диэго, я сейчас призову его сюда и заставлю рассказать по правде, со всеми доказательствами и во всех подробностях, как это на самом деле произошло.

Король, будучи милостивым государем и желая узнать истину, не поскупился на просимое прощение. Получив его, мессер Родерико в присутствии короля и всех окружающих рассказал точнейшим образом с самого начала и до рокового и последнего часа жизни магистра все подробности, относящиеся к ухаживанию монаха за его женой, а также обо всех письмах, посланиях и прочих проделках минорита. Король уже ранее выслушал показания монаха и, так как они, по его мнению, сходились с показаниями мессера Родерико, то, зная его за честного и превосходного рыцаря, он отказался от дальнейших допросов и дал полную веру его словам; но, раздумывая о подробностях этого запутанного и странного случая, он и удивлялся, и скорбел, а иногда и искренно смеялся. Однако, чтобы воспрепятствовать исполнению несправедливого приговора над невинным, король призвал настоятеля и вместе с ним также и бедного монаха и рассказал им в присутствии баронов, прочих дворян и представителей народа о том, как на самом деле все произошло; на основании этих данных он приказал тотчас же освободить монаха, приговоренного к жестокой смертной казни. И когда приказ был исполнен, то монах, доброе имя которого было теперь восстановлено, вернулся домой в самом веселом настроении. Мессер же Родерико, получив прощение, удостоился сверх того и самых высоких похвал за свое поведение в этом деле. И, таким образом, весть о случившемся, возбуждая немалую радость, была разнесена быстрою молвою по всему Кастильскому королевству, а затем рассказ об этом достиг и наших краев и был передан в кратких словах тебе, могущественнейший король и господин наш; и я задумал, чтобы изъявить покорность твоим повелениям, сделать этот рассказ достойным вечной памяти.

Мазуччо

Свойство и стиль странных, необычных и немыслимых случаев, о которых рассказано в новелле, знаменитейшая моя Мадонна[30]Мадонна — Ипполита-Мария Арагонская., не сомневаюсь, будут для тебя и для слушателей, после их смеха, поводом сказать, что наш магистр Диэго был достойным образом вознагражден своей пылкой любовью. И помимо этого кажется мне несомненным, что некоторые скажут, что, если бы он был братом-спиритуалом[31]Речь идет о стороннике ортодоксального течения во францисканстве, отделившегося от ордена в середине XIII в. Спиритуалы настаивали на строгом соблюдении обета бедности, непременном проведении проповеднической деятельности и бродячем образе жизни. или соблюдающим правила[32]Соблюдающий правила — монах, принадлежащий к одному из трех нищенствующих монашеских орденов., он не предавался бы подобным беспорядочным сладострастным утехам и его не ожидала бы из-за этого тяжкая смерть. И хотя в других частях этого моего небольшого сочинения мы, предлагая вопросы и отвечая на них, дадим удовлетворение таким глупцам, проведя различие между жизнью и действиями конвентуалов и соблюдающих правила, тем не менее мне надлежит вкратце коснуться этого предмета и сказать, что для всего христианского мира было бы несомненно лучше, если бы у нас не было другой религии, кроме той, которую Христос оставил нам на земле через славного апостола Святого Петра; и хотя она отчасти извращена, все-таки ее служители, а также те братья, которые зовутся конвентуалами, нам ясно показывают, как и что из нее мы должны от них оберегать, потому что вся их наружность, все и в их одежде, и в походке, и в любом другом действии — не что иное, как ужасающие крики и вопли, гласящие: «Не доверяйте нам!» По этой причине их стоит не только не порицать, но скорее хвалить за то, что они не хотят обманывать других ханжеством, плохой одеждой и лицемерным видом; каждый, кто обладает хоть крупицей разума, может вынести об этом верное суждение.

Но если бы всем тем, кто наделен волчьим умом, да и нам они явились бы в шкуре кротких ягнят, случилось бы то, что произошло с названным магистром; я не сомневаюсь, они старались бы ежечасно заражать наши компании. Укрепи, господи, слабый разум глупых мирян, которые не умеют распознавать множества подобных монахов, что украли свое искусство у шарлатанов и, разглагольствуя, ходят по королевствам и иным странам с девятью способами обмана, лодырничая, воруя и предаваясь сладострастию, а когда все это искусство оставляет их, они притворяются святыми и изображают, что творят чудеса, и кто-то расхаживает с плащом святого Викентия[33]Викентий Феррьеро (ок. 1350–1419) — католический святой, монах-доминикаисц, прославленный миссионер и проповедник., а кто-то с орденом святого Бернардина[34]Бернардин Сиенский (1380–1444) — католический святой; принадлежал к ордену францисканцев; благодаря своей проповеднической деятельности ему удалось реформировать орден, приблизив его к первоначальным задачам., другие же с недоуздком осла Капистрано[35]Капистрано. — Речь идет о католическом святом Иоанне да Капистрано (1386–1456), видном деятеле ордена францисканцев, прославившемся своей миссионерской деятельностью и борьбой с мусульманской опасностью в Европе., и при помощи тысячи других дьявольских ухищрений они подчиняют себе и наши способности, и нашу честь. И хотя шум о таких их проделках разносится по всему свету, тем не менее в следующей новелле, посвященной светлейшему государю, твоему достойнейшему супругу, ты услышишь об интереснейшей шутке, которую сыграл со знаменитейшей немецкой дамой один монах-доминиканец, принявший облик самый святейший, будучи подлинным дьяволом. Из случившегося с ней злоключения мы сможем вывести, что, чем прямее и выше деревья, с тем большей отвагой и дерзостью начинают работать топоры, дабы повергнуть их наземь, как это будет сейчас тебе показано.