Новелла пятидесятая и последняя

Великолепному и украшенному добродетелями синьору Буффилло делло Джудиче[323]Буффилло делло Джудиче — неаполитанский военачальник, одно время состоявший на службе у французского короля и принимавший участие в военных действиях в Руссильоне. Людовик XI его высоко ценил и осыпал милостями. Умер Буффилло, видимо, в 1502 г., благороднейшему партенопейцу

Один кастильский рыцарь, любимец графа д'Арманьяка, служит французскому королю и становится главным его военачальником. Дочь графа влюбляется в него и предлагает ему свое тело; рыцарь из личной доблести отклоняет это предложение. Услышав об этом, граф в знак благодарности отдает ему дочь в жены, а король делает его знатным синьором.

Посвящение

Приходит мне на память, великодушный и великолепный Буффилло, что ты не только первым пробудил мой заснувший разум, но и явился важнейшей причиной того, что я, сочиняя, стал известен и почти причислен смертными к сонму бессмертных. Поскольку в этой последней части моего Новеллино я рассуждал о такой добродетели, как благодарность, то я полагаю необходимым выразить тебе и свою благодарность за плоды, собранные в твоем плодоносном саду, дабы нельзя было причислить меня к числу неблагодарных. Итак, прими, так долго находясь от меня столь далеко, эту мою последнюю новеллу о доблестных деяниях, совершенных по ту сторону гор, с тем чтобы ты, добровольно превративший себя из благороднейшего партенопейца в человека, живущего по ту сторону гор, читая ее на досуге, вспоминал о некогда столь любимом тобою Мазуччо. Vale.

Повествование

Недавно, когда я был в поисках доблестных деяний, один знатный чужестранец рассказал мне следующее достоверное происшествие. Много лет тому назад в Толедо, знаменитом городе Кастилии, жил рыцарь древнего и знатного рода, прозывавшийся мессером Пьеро Лопес д’Айала[324]Мазуччо делает этого персонажа однофамильцем известного испанского политического деятеля и историка Лопеса де Айала (1332–1407), с трудами которого он мог быть знаком., который имел единственного сына, очень красивого, изящного и мужественного, по имени Ариэте. Этот юноша, как часто бывает с молодыми людьми, нечаянно вступил в ночную драку вместе со своими другими товарищами, и так как ему пришлось сразиться, то случилось, что от его руки пал один знатнейший юноша, личный слуга и любимец короля. И так как Ариэте очень боялся гнева короля, мало надеясь оправдаться непреднамеренностью своего проступка, то, не желая подвергать себя такой опасности, он решил уехать в другие страны и там попытать свое счастье. Он попрощался с отцом и, не зная, куда направиться, выехал с двумя лошадьми, немногими слугами и таким количеством денег, которое ему удалось захватить в такой спешке.

Услышав, что во Французском королевстве идет жестокая война между французами и англичанами, он решил отправиться туда, чтобы испытать свою храбрость. Когда он прибыл в лагерь французского короля, его судьбе было угодно, чтобы он поступил на службу к графу д’Арманьяку[325]Арманьяк — старинная французская феодальная семья, владевшая графством в Гаскони. Представители этого рода принимали участие в междоусобной войне с феодальной группировкой бургундцев. Среди Арманьяков особенно выделялись Жак, герцог Немурский (1437–1477) и Жак V, граф Арманьяк (убит в 1473 г.)., который был родственником короля и главнокомандующим всех войск. И вот наш юноша, присоединив то небольшое количество денег, которое он получил по своему убогому контракту, к тем, которые у него были с собой, снарядился как можно лучше и стал проявлять большую храбрость и упорство в горячих и кровавых битвах, при осаде города и замков, а также во всех других действиях, которых требовала военная служба; и все это настолько увеличило его добрую славу, что он, подавая французам пример храбрости и смелости, устрашал врагов, постоянно обращая их в бегство. По этой причине он не только вошел в большую милость к своему начальнику, который считал его как бы своим вторым «я», но и король настолько проникся любовью к нему, что он стал одним из самых почитаемых и любимейших воинов во всем его могущественном войске. Вследствие этого король сделал его рыцарем и военачальником, окружил его величайшим почетом, весьма увеличил жалованье, следуемое ему по контракту, и так ценил его, как если бы без его помощи было невозможно побеждать врагов в бою и брать приступом вражеские крепости.

И в то время как Ариэте пребывал в таком величии и славе, приобретенных его личными доблестями, наступила зима, и король, по обыкновению, отослал свои войска на зимние квартиры, как того требовало время года, а сам отправился в Париж с большей частью своих соратников и рыцарей, а также с новым своим любимцем. Несколько дней спустя, желая как-нибудь проявить свою радость по поводу одержанной победы, король велел созвать большую часть своих баронов вместе с их женами и дочерьми на празднество, причем одним из первых прибыл граф д’Арманьяк со своей единственной дочерью, в сопровождении почетной свиты. Так началось веселое и пышное празднество, длившееся много дней ко всеобщему удовольствию. И вот случилось, что дочь упомянутого графа, получившая среди других дам пальму первенства по части рассудительности и красоты, пожелала проявить свой ум также и в выборе достойного возлюбленного. Заметив красоту и молодость испанского рыцаря и приняв во внимание его доблесть и громкую славу, она так сильно влюбилась в него, что если в течение дня она его не видела или не слышала рассказов о нем, то не могла провести ночь без величайшей тоски и душевного страдания. Не имея никого, кому бы она могла поведать о своей жестокой страсти, она множеством тайных и в то же время очевидных знаков дала ему понять, что тает и сгорает от любви; он же, будучи весьма опытным по части любовных поединков, легко понял ее, и хотя она казалась ему изумительно прекрасной, однако в его уме настолько запечатлелись постоянные благодеяния, получаемые им от ее отца, что он решил раз навсегда изгнать в настоящем и в будущем всякое чувственное влечение к любимой девушке. Укрепившись в столь добродетельном решении, он все время удивительно искусно притворялся, что не понимает страстных взглядов и других любезностей влюбленной девушки, ежедневно доставляя ей этим новые поводы к жестокой скорби и плачу. И вот, считая его либо недогадливым, либо жестоким, она, поразмыслив, решила заставить его прийти на любовное ристалище более прямым и верным способом. Взяв лист бумаги, она написала ему письмо, такое красноречивое и проникнутое такой страстью, что оно должно было разжалобить каменное сердце — не то что благородную душу любимого юноши; и свое изящное послание она закончила словами, что решила подвергнуть себя мукам насильственной смерти, если он не согласится удовлетворить ее великую страсть; и, запечатав письмо, она отдала его мальчику, своему слуге, объяснив, кому и как он должен его передать.

Посланец, несмотря на свой нежный возраст, обладал зрелым умом и, рассудив, что в этом письме может идти речь только о скверных вещах, нарушил полученный им приказ и, быстро направившись к своему господину графу, передал ему письмо и поручение. Граф д’Арманьяк взял у него письмо и прочитал его, и как велико было его ужасное, никогда доселе не испытанное горе, когда он узнал о распутном и постыдном желании своей единственной дочери, это сможет понять всякое благородное сердце, чуждое низости и подлости. Находясь в столь трудном положении, он обдумал много различных способов, как бы осмотрительно подвергнуть скверную дочь заслуженному наказанию. И, не остановившись ни на каком определенном решении, он задумал — после того как с невыносимой скорбью узнал превзошедшую всякие ожидания порочность дочери — сначала подвергнуть испытанию добродетель и любезность доброго рыцаря, а затем уже поступить сообразно с тем, как обернется дело. Он осторожно запечатал письмо, отдал его милому пажу и приказал отнести его, согласно полученному от дамы приказанию, к мессеру Ариэте, а затем, по получении ответа, возвратиться к нему. Паж поспешно выполнил поручение, и испанский рыцарь, благосклонно приняв письмо, прочел его содержание; и хотя он с самых первых попыток девушки вплоть до этого мгновения тщательно обдумывал все плохие и хорошие последствия, которые это дело могло для него иметь, он все же, не изменяя принятого решения, рассудил упорно держаться добродетели. И, прочно вооружившись ею, он взял лист бумаги и пристойным и благородным образом ответил подробно на ее письмо, закончив тем, что уж лучше пусть она изберет для себя любой вид насильственной смерти, нежели он уязвит или чем-либо запятнает честь своего господина графа, делом или хотя бы помышлением. Однако, опасаясь природных злых наклонностей подлого женского пола, он не хотел совершенно ее ожесточить, ибо когда такие великие мастерицы видят, что они отвергнуты и осмеяны своими возлюбленными, то они имеют обыкновение яростно наносить свирепые и смертельные удары. Потому, решив подать ей какую-либо слабую и несбыточную надежду, он написал (отлично понимая неравенство их положений), что если она сможет получить его в супруги от своего отца, а не каким-либо иным способом, то в этом случае он сможет удовлетворить ее желание; а иначе пусть она выбросит из головы эту прихоть, ибо при мысли о почестях и одолжениях, полученных им от ее отца, никакая чрезвычайная красота, никакое высокое положение, никакое количество сокровищ не будет достаточным для того, чтобы он согласился запятнать свою добродетель. Запечатав письмо, он отдал его разумному пажу и с немалыми душевными муками, беспокойными мыслями и страхом стал ждать, какой дурной исход будет иметь это дело.

Паж отнес ответ своему господину, и когда тот внимательно с ним ознакомился, то владевший им ранее гнев и душевная скорбь исчезли перед проявлением добродетели столь горячо любимого им рыцаря — такой великой добродетели, что она не только внушила ему желание по-прежнему уважать рыцаря, но изгнала из его сердца всякое намерение строго наказать любимую дочь и побудила снова сделаться к ней благосклонным, милостивым и великодушным. Укрепившись в таком похвальном намерении, он, не говоря ни слова ни дочери, ни кому-либо другому, поспешно отправился к королю и полностью рассказал ему все это дело с начала до конца, а также свое новое решение, попросив короля милостиво сообщить ему, что он думает об этом и как он желал бы поступить. Король, который был государем мудрым и благоразумным, нашел, что порочная женская натура не проявилась здесь никаким особенным или необычным образом; зато он был изумлен и прямо-таки поражен великой душевной силой и стойкостью рыцаря, проявленными им в таком удивительном испытании, и заключил, что его доблесть и положение должны быть более значительными, чем он считал доселе. И после того как они подробно и всесторонне обсудили это дело, король убедил графа и приказал ему без всякого промедления привести в исполнение свое столь похвальное решение. Послали за рыцарем, и, когда тот немедленно явился, все трое заперлись в комнате, и король так начал свою речь:

— Дражайший наш Ариэте! Ввиду того что с самого начала твоей службы под начальством графа ты проявил множество доблестей, как-то: отвагу, сдержанность и благоразумие в целом ряде различных памятных деяний, то тебе оставалось только проявить внутреннюю твердость и подлинную душевную добродетель для того, чтобы выказать себя вполне безупречным и совершенным рыцарем. И только что выдержанным испытанием ты убедил нас и в том и в другом, мы за это навеки обязаны тебе и готовы отдать все имущество, которым мы владеем; к тому же чувство долга, а также бессмертные доблести, проявленные тобою на войне и в мире, заставляют нас дать тебе такую награду, чтобы и современники и потомки одобрили нашу благодарность и почтили вечной памятью тебя как образец добродетели.

Сказав это, король точно изложил ему то, что предлагала дочь графа в своем письме, и то, что Ариэте ей на это ответил, вместе со всем остальным, что он узнал об этом деле, а затем сказал:

— Хотя мы вместе с графом прекрасно поняли и уразумели, что твое последнее условие относительно брака, предложенное девушке в конце письма, было вызвано только опасением совершенно разгневать девушку, ибо ты знал, что условие это неосуществимо вследствие большого неравенства вашего положения, однако, если бы помимо всех твоих достоинств природа дала тебе знатность, а Фортуна сделала богатым, как дочь графа, то ты мог бы посвататься к гораздо более высоко стоящей даме. Так вот, ввиду того что в счастливые дни ты доставил нам столько побед, а нашему горячо любимому графу сохранил всю его честь, мы обсудили это дело и приняли твердое решение устранить все названные препятствия и в награду за твою выдающуюся доблесть отдать тебе в жены эту знатную и прекрасную девушку, чего она так сильно желает и что тебе казалось невозможным.

Когда король кончил свою речь, граф красноречиво подтвердил его слова и, чуть не плача от умиления, обнял и поцеловал рыцаря, благословив его как своего зятя и единственного сына.

Благоразумный рыцарь был столь же изумлен, как и обрадован таким неожиданным счастьем и не нашел никакого другого ответа, кроме следующего:

— Государь мой, хотя я хорошо сознаю, что могучая власть твоего величества и доблесть графа, моего бывшего господина и нынешнего отца, простираются так далеко, что вы можете поднять меня на высшую ступень славы и почета, однако я столь ясно сознаю свое место, что, подобно тому как я не в силах выразить вам должную благодарность, я точно так же полагаю, что никакое приличие или долг не позволят мне принять столь высокое положение. А потому да будет предоставлено благоразумному усмотрению твоего величества и его светлости поступить так, чтобы устранить оба затруднения. Я же, не заслужив этой милости ни своим состоянием, ни каким-либо своим поступком, буду считать себя щедро награжденным благосклонностью твоего величества и буду вечно называть себя твоим выкупленным рабом и нижайшим слугой графа.

Он поцеловал ноги короля, и беседа их на этом закончилась. Великодушный король, не желая откладывать дело в долгий ящик, а, напротив, стремясь поскорее полностью осуществить его, тотчас же распорядился, чтобы на следующий день было приготовлено величайшее и пышное празднество в его королевских покоях, что и было исполнено. Когда собралось великое множество баронов и рыцарей, много дам и разных знатных гостей, началось веселое празднество, причем по желанию короля ни девушка, ни другие приглашенные не догадывались о его причине. В разгаре празднества король велел привести дочь графа, столь же блиставшую природной красотой, сколь и изяществом своего убора, так что все только на нее одну и любовались; и после того как герольды провозгласили мессера Ариэте главным начальником войск и графом де Фуа[326]Фуа — старинный французский феодальный род; он владел самостоятельным графством, расположенным в предгорьях Пиренеев, на границе с Испанией (вошло в состав королевства в 1589 г.). (ибо графство это осталось без владельца), король при восхищенных взорах всех присутствующих повелел новому графу взять в жены благородную девушку. А затем празднество продолжалось с удвоенным оживлением при общем ликовании всех присутствующих. Когда же немного погодя многим стала известна причина этого неожиданного события, то все с восхищением одобрили и наградили похвалами короля, графа, девушку и рыцаря, каждого в отдельности и всех вместе. Через несколько дней, когда великое празднество закончилось, граф решил, что настало время вернуться с молодыми супругами в свои владения. На прощание король одарил их пышными подарками, и они уехали. Прибыв домой, они были встречены наилучшими пожеланиями, празднествами и ликованием подданных, и каждый из них был вполне удовлетворен таким исходом дела. Ариэте, побуждаемый сыновней любовью и почтительностью, пожелал призвать своего отца, мессера Лопеса, чтобы он разделил его величие и славу, и послал за ним почетное посольство. Когда через некоторое время мессера Лопеса привезли, каждый может себе представить, как велики были радость и веселье, испытанные этими тремя полными любви и нежности сердцами. Оставляя их в таком счастье, я на этом кончаю и прекращаю дальнейшее писанье моих новелл.

Мазуччо

Из-за того, что ныне добродетель повсеместно попирается и мало или же вовсе не ценится правителями и вознаграждается обычно неблагодарностью, я полагаю, что рассказ о каком-либо проявлении благодарности в прошлом может быть по праву записан и сочтен не просто чем-то добродетельным, но и сверхъестественным, как об этом с достоверностью свидетельствует благодарность короля Франции и графа д’Арманьяка, благотворно проявленная по отношению к славному кастильскому рыцарю. Но поскольку оказанные и полученные благодеяния как бы пробуждают иную добродетель и открывают дорогу и указывают путь благодарности, то я считаю, что тот, кто начал, достоин больших похвал; и пусть вопрос о том, какой из двух добродетелей следует отдать предпочтение, останется для скромного размышления читателей и слушателей. Однако нельзя не сказать, что, хотя у рыцаря, не ответившего на любовь, был на то достойный повод, все-таки проявленные им сила духа и постоянство были удивительными, ведь он с помощью свойственной ему добродетели победил самого себя, отказавшись от столь лестного предложения, он предпочел сохранить свою честь и верность своему господину графу, как о том и о другом было уже достаточно сказано. Однако пора дать отдых моему беспокойному уму, ведь уже завершены обещанные пятьдесят новелл, и мне лишь остается распрощаться с моим нежно любимым Новеллино, который, совсем недавно законченный, я постараюсь поставить на якорь в порту, избежав крушения, а сам буду подражать обычаям лесных пастухов, не имеющих овец. Vale.