Новелла сорок шестая

Знаменитому и превосходному синьору графу Фондийскому, Онорато Гаэтано[294]Онорато Гаэтано, граф Фондийский — неаполитанский политический деятель, один из участников заговора баронов 1487 г., отличавшийся смелостью и твердостью характера., протонотарию[295]Протонотарий — чиновник при папском дворе, в ведении которого была рассылка постановлений и актов, принимаемых папой. нашего королевства

Португальский король во время битвы берет в плен арабского вождя. Мать последнего отправляется в королевский лагерь без всяких предосторожностей, захватив с собой тридцать тысяч дублонов для выкупа сына. Король дарит ей пленника, но под известным условием. Араб на него не соглашается; король дарит ему деньги и полную свободу. В благодарность за это араб в следующем году приходит служить под его начальством с большим войском, которое содержит на собственный счет.

Посвящение

Поскольку ты, превосходнейший синьор мои, должен быть по заслугам приписан как редкий образец к великодушным и щедрым людям, то я, будучи должен продолжить и завершить начатый путь и посвятить одну из моих новелл тебе, прославившему свое досточтимое имя собственными добродетелями, счел разумным написать тебе не о чем ином, как о доблестных деяниях. Итак, войди, добродетельнейший синьор, в плодородный и прекрасный сад, по выходе из которого я прошу тебя сорвать, как благоуханные цветы, веру, щедрость и благодарность и вдохнуть их аромат, чтобы при твоем великом разумении ты бы смог составить верное суждение о том, кто именно из них заслуживает самых высоких почестей и похвал. Vale.

Повествование

Сколь поразительны были предприятия, победы и великие завоевания, затеянные и совершенные христианнейшими государями Португалии; сколь достопамятны их многократные переезды со своей могущественной и воинственной армией по великому морю в Африканскую область для битв с арабами, — это известно уже всему миру, и было бы излишне вдаваться в подробности этого. Потому, оставив этих государей прошлого, я обращусь к истории нового, непобедимого государя, короля дона Альфонсо[296]Король дон Альфонсо. — Имеется в виду португальский король Альфонс V (1432–1481), правивший с 1438 г. Вел успешные войны в Кастилии и в Северной Африке., и расскажу о том, как после завоевания его отцом[297]Речь идет о португальском короле Эдуарде, правившем в 1433–1438 гг., превосходнейшим и светлейшим государем, многолюдного города Агальсере Сегер[298]Агальсере Сегер — мавританский город Алькасер Секерк. и многих других местностей, отнятых им у великого короля Фесского[299]Королевство Фесское, расположенное в Северной Африке (Марокко), возникло в конце VIII в. Названо по его столице — городу Фец., дон Альфонсо завоевал Танжер[300]Танжер — портовый город на северо-западе Африки; с VIII в. принадлежал арабам, в 1471 г. захвачен португальцами. и обложил со своим войском почти неприступный город Арзиль[301]Арзиль — мавританский город, завоеванный португальцами в 1470 г., доведя его до такого крайнего положения, что он уже никак не мог удержаться. Но тут королю сообщили, что король Фесский посылает на помощь осажденному Арзилю одного своего родственника, мужественного и сильного вождя, мудрого и разумного рыцаря, весьма любимого арабами, по имени Молефес, во главе отборного войска. Тогда король Альфонсо, не желая дожидаться, пока войско расположится на постой, оставил достаточно воинов на бастионах вокруг города, а сам с большей частью своих боевых сил двинулся навстречу арабскому вождю. И вот, однажды утром, на рассвете дня, оба могущественных войска встретились, и после долго длившегося жестокого и кровавого сражения арабы были разбиты и обращены в бегство, причем большинство их было убито, ранено или взято в плен, и лишь очень немногие убежали. Среди других был взят в плен пораженный многими ранами вождь их, который не пожелал оставить своих солдат. Пленению этого полководца король был не менее рад, чем одержанной победе, ибо надеялся, что, отняв такого видного начальника у врагов, он сможет в скором времени покорить остальных арабов. Поэтому, овладев Арзилем почти без сопротивления, он решил держать араба при себе, с почетом и хорошим уходом, но в постоянном заключении.

Когда весть о происшедшей битве дошла до Фесского короля, он выслушал ее с величайшей скорбью и огорчением и тотчас же отправил послов к королю дону Альфонсо, прося, если он не желает, по воинскому обыкновению, возвратить ему полководца, то пускай он уступит его как пленника за выкуп, причем предлагал за него большое количество денег и множество других даров. На это король кратко ответил, что твердо решил вопреки всем доводам выполнить свою волю и что никаких сокровищ не будет достаточно, чтобы забрать у него пленника; а потому пускай об этом больше не будет речи, ибо всякие дальнейшие возражения будут бесполезны. Услышав столь определенный ответ, мать арабского рыцаря хоть и понимала, что нет никакой надежды на иное решение, однако, будучи матерью (а только матери умеют любить так беззаветно), решила, пустив в ход всю свою ловкость и великое богатство, сделать все возможное, чтобы вернуть своего единственного и дорогого сына. Итак, не желая ждать или с кем-либо советоваться, она села на коня и в сопровождении многих воинов и внушительного обоза прибыла в лагерь христианского короля и без всякого промедления слезла с коня перед его шатром. Королю тотчас же сообщили о ее приезде, и он, несколько изумленный этим, вышел ей навстречу и принял ее с величайшим почетом и уважением. Обменявшись с королем несколькими словами, она сдержанно и пристойно заговорила так:

— Превосходнейший государь, я не сомневаюсь, что ты не без основания удивлен моим неожиданным и доверчивым появлением перед очами твоего величества; однако, выслушав истинные причины, побудившие меня к этому, ты будешь не только изумлен, но и преисполнишься свыше меры милосердием и жалостью. Твое высокое и мудрое величество, сердцем которого управляет божья десница, может с полной справедливостью рассудить, сколь велики муки и горести, испытываемые бедными матерями, когда они слышат о каком-либо ужасном происшествии, постигшем их сыновей, в особенности же те из них, которые имеют только одного сына, как я, несчастная, огорченное сердце которой не может найти мира и спокойствия. Поэтому, услышав о твоей исключительной доблести, а также об удивительной славе твоей великой короны, я прониклась такой уверенностью, что прибыла сюда без всяких провожатых. И так как здесь повсюду происходят только бои и сражения, я умоляю и заклинаю тебя именем твоего бога, твоею верою и почтением к нему и твоей доблестью славного рыцаря: будь милостив и подари мне моего единственного, горячо любимого сына! И хотя никакая плата не достаточна для вознаграждения за столь великий дар, однако я, будучи женщиной и, как таковая, мало мужественной по природе, принесла сюда с собою тридцать тысяч дублонов, каковые и прошу тебя удостоить принять от моего имени и израсходовать на легкий завтрак с твоими рыцарями для того только, чтобы вспомнить о моем прибытии. И, признавая, что я получила от тебя в дар не только сына, но и жизнь, я и сын во всем, что у нас есть, кроме нашего закона, будем постоянно находиться в твоем полном распоряжении.

Король еще более изумился доверчивости, проницательности и рассудительности аравитянки, и хотя многие из его рыцарей убеждали его удержать ее, чтобы сразу завладеть и сокровищами и обширной областью, которая ей принадлежала, однако он, помня только об одной доблести, заявил, что и полмира было бы недостаточно, чтобы побудить его чем-нибудь повредить ей или запятнать ее, и потому приветливо ответил аравитянке:

— Мадонна, ваш отважный приход, вызванный столь похвальными поводами, произвел на меня столь сильное действие, что сломил и разбил давнишний, задуманный мною жестокий план. Отвечу вам кратко: я хочу, чтобы вы получили обратно вашего сына, но с таким условием, чтобы он как можно скорее возвратился сюда и послужил мне на поле битвы в затеянном мною предприятии. Если же ему это будет неудобно или невозможно, пускай он обещает никогда не поднимать оружия против меня и моего войска и никогда не появляется на пути моих знамен.

Выразив королю должную благодарность, аравитянка ответила с немалым мужеством:

— Светлейший государь, я воздержусь обещать тебе что-либо такое, исполнение чего находится во власти другого. Лично я остаюсь настолько в распоряжении твоего королевского величества, что если тебе будет угодно принять от меня какие-либо услуги, то каждое мое обещание будет равносильно его исполнению. Потому соизволь поставить указанные условия тому, кто сможет их исполнить, и я не сомневаюсь, что раз он даст тебе обещание, то, несомненно, сдержит его и выполнит, даже если бы ему пришлось для этого умереть.

Милостивейшему синьору королю очень понравился достойный ответ дамы, и он проникся к ней еще большим уважением, чем раньше. После этого произошло нежное свиданье пленника с матерью, и, когда они переговорили обо всем, о чем хотели, король и мать сообщили ему условия, на которых он может получить свободу. Выслушав их, он мужественно обратился к благороднейшему синьору королю и сказал:

— Доблестнейший государь, зная, что самые красноречивые слова недостаточны для вознаграждения за дела, я воздержусь от выражения тебе должной благодарности, которой ты мог бы ожидать от меня за столь великое оказанное мне благодеяние; мне остается только подумать о том, как бы поступить так, чтобы в будущем меня могли похвалить за благодарность. Однако, отвечая тебе на последнее твое требование, скажу, что я был ранее связан своим законом, чем выставленным тобою условием, и мой закон может меня заставить ради его нужд и моего служения ему в первую очередь взяться за оружие и исполнить все то, к чему меня принудят его требования, вследствие чего я никак не смогу выполнить свое обещание. И потому избави меня бог от мысли обещать что-либо, чего я мог бы не исполнить в силу возможной случайности. И кроме того, раз вы мне даете свободу на определенных условиях, мало того, что мне будет казаться, что я остался пленником, но если я захочу проявить какую-либо доблесть, то и современники и потомки сочтут ее за вынужденную, а не добровольную. Потому заклинаю тебя твоей доблестью, соблаговоли даровать мне свободу без всяких условий или же позволь мне провести остаток моей жизни около тебя в темнице.

Тогда доблестный и славный король увидел, что нерушимая доблесть рыцаря не уступает величию души его матери. И так как он счел, что обстоятельства эти обязывают его исполнить свой долг, ему захотелось показать, что вся проявленная им доблесть не превосходит его великодушия. Поэтому он немедленно ответил им:

— Я не желаю, чтобы кто-либо из вас остался здесь или оставил в залог какую-либо вещь или слово; и потому, женщина, возьми деньги, которые ты принесла мне сюда, и возвращайся домой вместе с твоим дорогим сыном, ибо истинному королю присуще великодушие, в особенности же по отношению к тебе, которая на него надеялась; и так как ты, пройдя долгий путь, явилась сюда лично со своим имуществом и честью, недостойно было бы не исполнить того, на что ты надеялась, так как низость подобных поступков мы чувствуем после смерти. Такая плохая слава принесла бы нашей короне после многих счастливых лет более зла, чем если бы мы слышали о счастье твоем и твоего единственного сына и о неприкосновенности ваших сокровищ. Предоставляю тебе и ему избрать войну или мир, взяться за оружие против меня или бросить его, ибо я надеюсь, что и без его помощи я одержу победу в моем праведном походе.

Тут король велел принести множество богатых и прекрасных подарков, соответствовавших его королевскому достоинству и доблести пленника и его матери; и, одарив их, он распрощался с ними и дал им почетную свиту, с которой они, радостные, возвратились в свои края. Когда они оказались среди арабов, не было никого, кто бы открыто или в душе поверил этому происшествию, ибо оно казалось совершенно невозможным, и мужчины и женщины стекались толпами, чтобы посмотреть на мать, вернувшуюся с сыном. Она неустанно восхваляла великий разум короля, а арабы никак не могли наговориться о великодушии, щедрости и великой доблести короля дона Альфонсо. Побуждаемые этими удивительными поступками, мать и сын пожелали выказать свою благодарность. А потому Молефес, собрав большое войско и много денег, на следующий год торжественно выступил в поход, имея при себе около пятнадцати тысяч солдат, конных и пеших, и, ничего не сообщив об этом португальскому королю, явился в его лагерь. Услышав об этом, превосходный король преисполнился не столько новым изумлением, сколько радостью и принял араба с величайшим почетом и уважением. И, обласкав его, как родного брата, он постоянно держал его при себе; араб же каждый день проникался все большей благодарностью и с великой любовью и верностью служил ему до конца своих дней, отражая его врагов и ведя войну на свой счет.

Мазуччо

Еще раз подтверждая последние слова посвящения этой новеллы, я полагаю, что описанные три добродетели, одна, вызванная другой, могут восприниматься каждая по отдельности как редчайший благоуханный цветок. И конечно, то, что эта женщина была арабкой, не отвратит мое перо от описания ее доблести, которая, хотя и была вызвана материнским чувством, все-таки удивительна для ее веры и убежденности в добродетельности христианского короля, врага и победителя и ее самой, и ее закона, и противоречит природе женщин, обычно столь робких, скупых и подозрительных; она же разом вручила ему себя, свою честь и все свое достояние. Так что если бы нам было нужно рассуждать о недостатках и вообще ущербной природе женщин, то для нашей арабки мы сделали бы исключение. Но, не желая столь долго ее восхвалять, дабы другие не оказались в числе забытых, я скажу лишь, что щедрость нашего щедрейшего государя короля можно описать и особо отметить, назвав огромнейшей и величайшей без каких-либо ограничений. Но, не зная, на какую ступень поместить огромную и бесконечную благодарность арабского вождя, который оказался великолепным, замечательным и благородным рыцарем, я оставляю этот нерешенный спор тем, кого природа наделила большим благоразумием и способностью рассуждать и кто сумеет воздать должные похвалы добродетели как в том, так и в другом случае, при этом никого не обидев. А я, не сходя с пути добродетели, расскажу о другом добродетельном, справедливом и несколько суровом королевском поступке, достойном упоминания в не меньшей степени, чем описанные прежде.