Новелла сорок третья

Великолепному мессеру Джованни Гварна[283]Джованни Гварна — видный политический деятель, выходец из старинной салернской семьи, среди представителей которой были церковные деятели, врачи и т. д. Джованни Гварна при появлении арагонцев вынужден был отправиться в изгнание во Францию; затем он вернулся, но в 1463 г. был арестован за свои проанжуйские взгляды, снова бежал; окончательно вернулся на родину в 1468 г.

Мессер Маццео Протоджудиче застает свою дочь с Антонио Марчелли, который убегает, не будучи узнан. Отец посылает дочь на смерть, но слуги, пожалев ее, отпускают ее на свободу. Переодевшись мужчиной, она отправляется ко двору герцога Калабрийского, приезжает со своим государем в Салерно, поселяется в доме возлюбленного и узнает, что он стал наследником ее отца. Она открывается ему, они сочетаются браком и получают отцовское наследство.

Посвящение

Убежден, великолепный мой мессер Джованни, что тебе, добровольно лишившему себя на некоторое время родины, друзей и родственников, доставят особенное удовольствие письма друзей и упоминания о наших старых соотечественниках; поэтому-то я подумал, что, сочиняя для тебя настоящую новеллу, я отчасти воздам должное тебе и нашей с тобой дружбе, продолжающейся столько лет, чтобы, когда ты будешь читать ее в столь большом от меня отдалении, перед твоим мысленным взором постоянно бы находился твой Мазуччо. Vale.

Повествование

Помнится мне, я много раз слышал от своего старого деда достоверный рассказ о том, как во времена Карла II[284]Карл II Анжуйский (1250–1309) — неаполитанский король с 1285 г. жил в Салерно выдающийся рыцарь из старинного и знатного рода, по имени мессер Маццео Протоджудиче, который более всех своих соотечественников был богат деньгами и прочим имуществом. Когда он был уже в престарелом возрасте, у него скончалась жена, оставив ему дочь, прозывавшуюся Вероникой, девушку весьма красивую и скромную, которую отец, хотя многие и добивались ее руки, не выдавал замуж — потому ли, что он ее чрезвычайно любил, как единственную и добродетельную дочь, или же потому, что хотел выдать ее за особенно знатного человека. И вот случилось, что один благородный юноша, по имени Антонио Марчелли, с детских лет постоянно бывавший в их доме под предлогом дальнего родства с женой рыцаря, так сильно полюбился Веронике, что она не могла найти себе покоя. И хотя Антонио был весьма честен и скромен, а отец Вероники любил его как собственного сына, однако, угадав чувства к нему девушки, он, по молодости своей, не смог защититься своим слабым разумом от натиска любви и загорелся тем же пламенем; и так как положение дел благоприятствовало их обоюдному желанию, они естественным образом вкусили сладчайших плодов любви. Но хотя они с большой осторожностью продолжали наслаждаться своей любовью, однако их предусмотрительность была бессильна отвратить великое крушение, которое приготовила им завистливая Фортуна. Итак, однажды ночью, когда они были вместе, радостные и ничего не подозревающие, случилось, что по непредвиденной случайности их проследил один домашний слуга, который тотчас же позвал рыцаря и все ему рассказал, а тот, придя в ярость, отправился со своими слугами туда, где находились влюбленные, которые среди своего блаженства были застигнуты врасплох. Однако Антонио, который был весьма силен и мужествен, силой вырвался у них из рук и, со шпагой в руке проложив себе дорогу, вернулся домой, не подвергшись никакому оскорблению и никем не узнанный.

Мессер Маццео смертельно огорчился, увидев, как обстоит дело, и захотел узнать у дочери имя бежавшего юноши. Она же, будучи осторожной и зная непоколебимую твердость своего отца, который ни в коем случае не пощадил бы жизнь ее возлюбленного, дабы не закончить дни своей старости под столь тяжким бременем, — рассудила, что жизнь возлюбленного ей дороже ее собственной, и решительно ответила отцу, что скорее готова подвергнуться любой пытке и даже смерти, чем назвать юношу. Вне себя от ярости, отец подверг ее различным пыткам, но, видя, что она упорствует в своем запирательстве, он, невзирая на свое отцовское чувство, решил в конце концов умертвить дочь. И тотчас же, не желая более ее видеть, он приказал двум своим верным слугам немедленно выехать на лодке и бросить ее в море, предварительно проволочив ее несколько миль за лодкой.

Слуги волей-неволей должны были повиноваться и, быстро связав ее, отвели ее на берег моря; здесь, пока они приготовляли лодку, один из них проникся жалостью и стал искусно подговаривать своего товарища, который с не меньшим сожалением принимал участие в этом жестоком деле; и, слово за словом, они по обоюдному соглашению решили не убивать Веронику и не только подарить ей жизнь, но и отпустить на свободу. Они развязали ее и сказали, что, ее пожалев, не хотят исполнить предписанного им отцом жестокого приговора. В награду же за это они попросили ее, чтобы она, помня о столь великом благодеянии, покинула родной город, дабы в течение некоторого времени ее отец ничего не узнал об этом их поступке. Бедная девушка, увидя, что ее собственные слуги дарят ей жизнь и что ей нечем их отблагодарить за такое благодеяние, попросила у воздателя всех благ, чтобы он вместо нее вознаградил их за столь бесценный дар, после чего, немного оправившись от испытанного ею страха и ужаса, поклялась им тем спасением, которое они ей подарили, вести себя таким образом, что не только безжалостный отец, но ни один человек на свете никогда о ней ничего не узнает. Тогда слуги остригли ей волосы, как сумели, переодели ее мужчиной в свое собственное платье, дали немного денег, которые имели при себе, и, направив ее на дорогу, ведущую в Неаполь, расстались с нею, проливая слезы. Вернувшись домой с платьем Вероники, они уверили своего господина в том, что убили Веронику и, привязав ей к шее большой камень, утопили ее в море, на расстоянии около десяти миль от берега.

Благородная и несчастная девушка, которая никогда не выходила из города, чувствовала на каждом шагу, что падает духом при одной мысли о том, что покидает своего Антонио без надежды когда-либо снова увидеть его; и много тщетных мыслей о возвращении назад проносились в ее голове, но при воспоминании о полученном благодеянии и о данном ею обещании благодарность, цветок всякой добродетели, возымела в ней такую силу, что отогнала все другие мысли. Она пустилась в путь и, хотя ей было непривычно ходить пешком, шла вперед, отдавшись на милость божию и сама не зная, куда идет. Так брела она в величайшей печали всю остальную часть ночи и на рассвете очутилась около Ночеры[285]Ночера — Ночера деи Пагани (или Ночера Инфериоре), небольшой город близ Салерно, по направлению к Неаполю., где ее нагнала какая-то компания, направлявшаяся в Неаполь, к которой она примкнула. В числе ее спутников был один калабрийский дворянин, который нес несколько линялых соколов[286]Линялый сокол — годовалая птица, уже имеющая охотничий опыт. герцогу Калабрийскому[287]Герцог Калабрийский — в данном случае это второй сын Карла II Роберт, правивший в Неаполе с 1309 по 1343 г.. Заметив приятную наружность мнимого юноши, он спросил у него, откуда он родом и не желает ли получить какую-либо должность. Вероника в детстве передразнивала одну апулийскую старуху и выучила от нее много слов этого наречия, которыми ей случалось постоянно пользоваться; потому она отвечала:

— Мессер, я родом из Апулии и оставил свой дом только для того, чтобы найти себе какую-либо должность; но, будучи сыном благородного отца, я не хотел бы заняться низкой работой.

Тогда калабриец сказал:

— По душе ли вам будет ходить за соколом?

Предложение это очень понравилось Веронике, ибо в доме своего отца она с большой нежностью ходила не то что за одним, но за многими соколами, и она ответила, что с самого детства она только этим и занималась. И после многих бесед во время пути она сговорилась с калабрийцем, что будет ходить за соколом. По прибытии в Неаполь покровитель Вероники приодел ее так, что она действительно стала похожа на красивого и изящного оруженосца. И по причине ли приятной наружности Вероники, расположившей к себе герцога, или же потому, что так решила судьба, но только случилось, что во время осмотра соколов герцог выбрал апулийца вместе с соколом, за которым тот превосходно ходил. И после того как это совершилось, Вероника была зачислена в герцогскую свиту и отведена во дворец одним неаполитанским дворянином. Она проявила столько достоинств и так хорошо служила, что в скором времени приобрела расположение государя и стала одним из первых его любимцев и приближенных; и это расположение все увеличивалось до тех пор, пока Фортуне не заблагорассудилось направить ее судьбу по другому пути.

Старик отец впал в глубокую тоску, и так как слух об этом происшествии распространился в народе, то он большую часть времени проводил, запершись дома, и только изредка показывался в городе, одинокий и печальный. Антонио же горькими и кровавыми слезами долго оплакивал смерть своей Вероники, а затем осторожно разведал, что рыцарь никак не мог узнать, кто такой был бежавший юноша, и, желая отвести от себя всякое подозрение, а также испытывая сочувствие к старику, через несколько дней после происшедшего события стал постоянно посещать с нежнейшей любовью его дом, сопровождая рыцаря в его прогулках за город и ведя себя по отношению к нему, как родной сын, послушный, почтительный и любящий. Мессеру Маццео он стал чрезвычайно дорог, ибо старик видел, что один Антонио не оставил его в такой беде. По этой причине, а также ввиду исключительных доблестей юноши он, естественно, полюбил его, как родного сына, и перенес на него всю свою привязанность, так что и часа не мог прожить без своего Антонио. И, видя, что тот столь почтителен и продолжает служить ему с любовью и боязнью, рыцарь задумал, раз уж злая судьба оставила его без наследников, усыновить Антонио при жизни и после смерти. Остановившись на этой мысли, он составил завещание и назначил Антонио наследником всего своего движимого и недвижимого имущества, и спустя немного времени он ушел из этого мира. Антонио, сделавшись господином такого большого наследства, переехал в собственный дом рыцаря, и не было здесь ни одного места, где бы он не плакал и не стонал при воспоминании о своей возлюбленной, постоянно размышляя о том, что она предпочла умереть, чем выдать его: и, побуждаемый долгом любви и мыслями о своей Веронике, он предписал себе никогда не жениться.

И в то время как дело обстояло таким образом, случилось, что герцог задумал проехать в Калабрию, что нашему апулийцу было весьма приятно, так как ему представлялась возможность не только снова увидеть оставленную родину, но, быть может, и напасть на след своего возлюбленного, а также и повидать отца, к которому он не в силах был питать ненависти; ибо он никогда не расспрашивал о них, чтобы не выдать себя каким-нибудь образом, и потому ничего о них не знал. Когда они приехали в Салерно и вся свита герцога разместилась в разных домах соответственно положению каждого, самой Фортуне было угодно, чтобы, по неожиданному приказу, Антонио Марчелли выпало на долю принять в своем доме апулийца и его приятеля. Какую радость это доставило Веронике, каждый может себе вообразить. Антонио принял их с большим почетом, обласкал и вечером угостил роскошным ужином в той самой лоджии, где он чаще всего наслаждался со своей возлюбленной. Он внимательно рассматривал то одного, то другого рыцаря, и ему то и дело представлялся облик его возлюбленной, и, вспоминая о ее жизни и смерти, он сопровождал каждое слово свое горячими вздохами.

Вероника, заметив, что ее привели в ее собственный дом, была, правда, весьма обрадована, увидев своего бедного любовника господином всего имущества; однако, не находя ни отца, ни кого-либо из домашних, которых она оставила в доме, она была охвачена естественной печалью, и, хотя ей страстно хотелось узнать, что случилось, она боялась об этом спросить. И вот, пока она сидела в таком смущении за ужином, ее товарищ спросил Антонио, его ли гербы нарисованы в лоджии. На это Антонио ответил, что гербы эти — не его и что раньше они принадлежали достойнейшему рыцарю, называвшемуся мессером Маццео Протоджудиче, который, оставшись в старости бездетным, сделал его наследником всего своего имущества; и он, будучи им усыновлен, унаследовал от него не только имущество, но также родовое имя и герб, как от родного отца. Услышав эту новость, Вероника преисполнилась такой неожиданной радости, что едва могла сдержать слезы; однако она пересилила себя и спокойно закончила ужин. Но по окончании ужина она решила, что настало время принять в раскрытые объятия свое добро, сохраненное ей до этого времени любезной Фортуной. Она взяла Антонио за руку и, оставив товарища со всеми другими гостями, вошла с ним в дом. И хотя она раньше решила предварительно сказать несколько слов Антонио, чтобы испытать, не узнает ли он ее, она не могла открыть рта от радости и слез и, ослабев, упала в его объятия, говоря:

— О мой Антонио, может ли это быть, чтобы ты меня не узнал?

Ему же, как я сказал, уже раньше казалось, что он видит свою Веронику; теперь же, слыша ее слова, он тотчас перестал сомневаться и, охваченный величайшей нежностью, воскликнул:

— Душа моя, неужели ты еще жива?

Произнеся это, он также упал в ее объятия.

И после того как они в течение долгого времени, не произнося ни слова, лежали друг у друга в объятиях, они пришли в себя и поведали свои приключения. Решив, что времени терять не следует, Антонио, к их обоюдному удовольствию, вкратце изложил ей, как, по его мнению, следует поступить. И, выйдя с Вероникой из комнаты, Антонио, хотя час был уже поздний, немедленно послал за всеми родственниками Вероники и своими, прося их прийти к нему по одному делу величайшей важности. Родственники тотчас же явились, и, когда все собрались, Антонио попросил их сопровождать его во дворец государя, где он при их содействии намеревался попросить у герцога милостиво восстановить его права на одно ленное дворянское владение, которое принадлежало мессеру Маццео, но в течение многих лет было занято другими и не приносило ему никакого дохода, ввиду того что он не знал о его существовании. Все охотно отправились с ним, и, когда они пришли к государю, Антонио взял Веронику за руку и в присутствии всех находившихся при этом они оба, точно и ничего не утаивая, рассказали все происшедшее с ними, после чего объявили, что они уже с самого начала своей любви стали мужем и женой, по обоюдному соглашению и доверию, и что они намерены теперь с милостивого согласия его величества публично закрепить свой брак с помощью положенных обрядов. И хотя герцог вместе со своими баронами и родственниками обоих молодых людей, а также все другие граждане и чужеземцы пришли в изумление, выслушав повесть об этих необычайных происшествиях, однако всем было весьма приятно видеть, что дело завершилось к общему благу и чести; и все с восторгом одобрили как поведение Антонио, так и доблесть его возлюбленной. Герцог, крайне довольный, отослал их домой, а на следующее утро велел отслужить торжественную мессу и достойным образом обвенчать Веронику и Антонио в своем присутствии, а также в присутствии многих других дворян и народа, ко всеобщему удовлетворению наших салернитанцев. Он сделал им роскошные подарки, и они закончили дни своей долгой жизни в счастье, богатстве и взаимной любви, окруженные своими прекрасными детьми.

Мазуччо

Поскольку конец рассказанной новеллы был столь радостным и веселым, столь возвышенным и обнадеживающим и потому сострадание к горестям и несчастиям других людей в конце концов смягчается, поэтому-то я оставляю двоих страстных любовников наверстывать упущенное время, и так как герцог Калабрийский заставляет помышлять лишь о добродетели самого недавнего времени, то я последую установленному порядку и расскажу еще раз о великодушии и добродетельной щедрости, проявленной нашим теперешним знаменитейшим государем герцогом Калабрийским; и подобно тому как он, несомненно, превосходит других правителей всеми своими добродетелями, так и эта новелла, которую я намереваюсь посвятить его знаменитейшей Супруге, намного превосходит все рассказанные прежде, как легко поймет тот, кто ее прочитает.