Новелла сорок восьмая

Светлейшему синьору Джоанни Караччоло, герцогу Мельфийскому[306]Джоанни Караччоло, герцог Мельфийский (ум. 1487) — неаполитанский придворный, участник мятежа баронов, который был жестоко подавлен.

Сын тунисского короля взят в плен корсарами и продан в Пизу. Хозяин проникается к нему любовью, через некоторое время дарует ему свободу и, не зная, кто он, отпускает его домой. Немного времени спустя тот делается королем Туниса. Через несколько лет пизанец захвачен мавританскими галерами и, никем не узнанный, попадает в качестве раба к королю. Тот, узнав его, в виде благодарности заставляет свою сестру принять христианство и вместе с многочисленными сокровищами отдает ее пизанцу в жены, после чего отпускает его обогащенным в Пизу.

Посвящение

Зная, светлейший мой синьор, что благодарность — врожденное свойство натуры не только твоей, но и всякого великодушного и щедрого человека и что она побуждает вознаграждать за полученные услуги, как многие примеры о том свидетельствуют, я решил посвятить настоящую новеллу о щедрости и благодарности, и по праву, именно тебе, чтобы ты, как подлинный знаток этой добродетели, смог бы сообщить другим о ней, заслуживающей среди прочих добродетелей наибольших похвал. Vale.

Повествование

В прошлом году, не раз ведя разумные беседы с некоторыми именитыми купцами, я услышал от одного знатного флорентийца следующий достоверный рассказ. После того как островом Сицилией завладел король Педро Арагонский[307]Педро Арагонский — король Арагона Педро III (1236–1286). Он был женат на дочери Манфреда Констанции и установил свою власть в Сицилии после антифранцузского восстания на этом острове., каталонские корсары начали весьма свободно забирать у мавров огромную добычу. И потому тунисский король, ежедневно слыша об ущербах, наносимых ему пиратами, задумал соорудить крепость на огромной скале, именуемой Чимбало[308]Чимбало — видимо, остров Зембра в Тунисском заливе. и расположенной посреди моря, против самого Туниса, в нескольких милях от него; и в этой крепости король решил постоянно держать стражу, которая, обнаружив прячущиеся суда христиан, давала бы сигнал на сушу при помощи огня и дыма. И вот в один прекрасный день король послал начальствовать в этом месте своего старшего сына, по имени Малем, дав ему несколько хорошо снаряженных судов и множество своих лучших и знатных воинов, а также несколько знатоков подобного дела. И немного отплыв однажды от Чимбало, тянувшегося в море на несколько миль, они на беду свою повстречались с двумя галерами каталонцев, которые налегли на весла и оцепили мавританское судно; и подобно тому как вышколенные соколы лихо налетают на робких куропаток, так пораженные ужасом мавры, не будучи в силах ни бежать, ни защищаться, были захвачены голыми руками. И хотя Малем был еще так молод, что его нежные щеки еще не покрылись пушком, однако, будучи юношей разумным, он сбросил с себя королевское платье и переоделся простым моряком, и его в качестве гребца забрали вместе с остальными, связали и посадили на галеру. Захватив большое число мавров и поплыв обратно на запад, хозяева упомянутых галер стали рассуждать, где бы им лучше заняться привычным сбытом добычи. И после того как они в течение многих дней успешно плыли и достигли Понцы, на них внезапно налетели противные ветры, так долго трепавшие их, что они, едва не погибнув, должны были укрыться в устье Арно и здесь, очутившись в безопасности, продали большую часть мавров в Пизе.

В числе их прекрасный и нежный королевский сын Малем был продан одному знатному пизанскому юноше, по имени Гвидотто Гамбакорта[309]Гамбакорта — «Коротконогий»., который недавно получил богатое наследство после отца. Очарованный благородной наружностью своего раба, который был почти одного возраста с ним, Гвидотто не пожелал употребить его для какой-либо низкой работы, а, напротив, одел его в свое старое платье и стал всюду водить его с собой. И, замечая каждый день, что прекрасные привычки мавра влекут его более к благородству и доблести, чем к чему-либо иному, Гвидотто решил про себя, что он может происходить лишь из знатнейшего мавританского рода; и, проникшись этой уверенностью, он все время старался делать приятное Малему и хорошо с ним обходиться. Убедившись в остроте и благородстве ума мавра после того, как тот в несколько дней выучился тосканскому языку, Гвидотто решил, если это окажется возможным, присоединить к прочим его достоинствам знакомство с итальянской литературой[310]То есть с литературой, написанной на тосканском диалекте итальянского языка, который лег в основу литературного языка Италии (он сформировался благодаря литературной деятельности Данте, Петрарки и Боккаччо, так называемых «трех светочей Флоренции»).. И он с такой легкостью добился этого, что не прошло и трех лет, как все решительно стали считать мавра тосканцем и весьма образованным по части литературы. По этой-то, как и по указанным выше причинам, мавр приобрел такую любовь и благосклонность своего господина, что тот считал его своим вторым «я» и, относясь к нему, как к родному брату и вернейшему другу, доверил ему управление собой и своим состоянием. А Малем, которого его господин называл Мартино, видя, что из столь великой невзгоды он попал в такие достойные руки, благодарил за это бога и, радуясь своей судьбе, старался как можно лучше служить своему господину. И хотя при той свободе, которой он пользовался, он мог каждый день убежать, однако его удерживала любовь к хозяину, от которого он получил столько благодеяний, и потому подобный замысел не мог возникнуть в его сердце.

Наконец, Гвидотто, желая показать ему высшую степень своей любви, начал пытаться обратить его в христианство, чтобы дать ему в жены какую-нибудь девушку хорошего происхождения вместе со значительной долей своего имущества; и однажды, призвав к себе мавра, он надлежащим образом сообщил ему об этом своем желании. Мартино с большим смирением ответил на это:

— Господин мой, помня то ничтожество, в котором я находился, когда ты купил меня в качестве презренного раба, а также и то, как высоко ты вознес меня по твоей врожденной доброте и природному благородству, без всякого повода с моей стороны, я сознаю, что должен был бы не только согласиться на твое доброе и милостивое предложение, клонящееся к моему же благу, но и охотно пожертвовать ради тебя своей жизнью, если бы это понадобилось. Однако же, так как я не должен скрывать от тебя ни крупного, ни мелкого, что меня касается, то знай, что, оставляя в стороне вопрос о том, истинна или ложна наша вера, я не намерен менять ее на другую, даже если бы мне пришлось принять за это смерть; и заклинаю тебя твоей великой добротой — не смущай этим более мою душу. Но если, ради завершения начатых тобой благодеяний, ты соизволишь отослать меня к моему отцу, слывущему среди мавров замечательным и крупнейшим купцом, то я надеюсь, к величайшему моему удовольствию, дать тебе вскоре отведать плодов его и моей торговли. Если же ты решишь из чрезмерной любви ко мне поступить иначе, то будь уверен, что я никогда не перестану служить тебе до тех пор, пока не наступит моя смерть.

Увидев такую честность души Мартино и великую его правдивость, Гвидотто не пожалел о том добре и почете, которым одарил его, и ответил ему следующим образом:

— Милый Мартино, ты уже на деле мог убедиться в том, что ни один человек, связанный с тобою узами крови или дружбы, не мог бы тебя любить сильнее или даже столь же сильно, как я любил и люблю тебя; и если просьба моя несколько перешла границы пристойности, то причиной тому, поверь, послужило мое желание раскрыть перед тобою сокровенные глубины моего сердца. Узнав, однако, что твое желание устремлено на другое, прошу тебя быть спокойным, ибо я обещаю тебе в самом скором времени полностью осуществить твое честное желание.

Выслушав столь приятный ответ, Мартино со слезами на глазах сказал:

— Господин мой, так как в настоящее время я лишен возможности воздать тебе должную благодарность, то я не хочу, чтобы мне было дозволено как-либо отблагодарить тебя, а вместо этого поручаю нас обоих, меня и тебя, воздателю всех благ, дабы он послал тебе за меня такое великое благо, какого ты сам себе желаешь.

Гвидотто крепко обнял его и поцеловал, также плача от умиления; затем, после некоторых подобающих случаю речей, они договорились о том, как и каким способом Гвидотто отошлет Мартино с пизанскими галерами, отплывающими в Берберию. Когда же наступило время отъезда, Гвидотто с почетом снарядил в путь своего дорогого Мартино, сделал ему ряд благородных и достойных подарков, наполнил его кошелек деньгами и, проливая потоки слез, отправил его домой.

Все это время тунисский король усердно разыскивал сына в большей части западных стран с помощью христиан-отступников и иных людей, но нигде ему не удавалось что-либо услышать о нем. И теперь, внезапно увидев его перед собой, хорошо одетого и окруженного почетом, он тем сильнее обрадовался и возликовал своим отцовским сердцем, что перед этим совсем потерял было уже надежду. После бесчисленных объятий сын поведал ему обо всем, что с ним произошло, и король повелел по всем своим владениям устроить великое празднество по случаю возвращения его Малема, что и было исполнено. И вскоре после этого торжества и ликования тунисский король, который был уже очень стар, покинул этот мир. Тогда, приняв во внимание достоинства Малема, а также то, что он как королевский сын по праву заслуживал королевский престол, тунисцы шумно приветствовали его и провозгласили государем всего Берберийского королевства в надежде, что новый король окружит себя хорошими помощниками. И так, к великой радости своего народа, он без всякого промедления стал королем Туниса. Вступив в полное владение отцовской казной, Малем постоянно хранил в своем уме воспоминания о невознагражденных им благодеяниях, которые некогда оказал ему Гвидотто, и внушал себе, что должен настолько же увеличить вознаграждение за полученные блага, насколько возросли теперь его власть и могущество, тем более что друг пришел к своей щедрости добровольно и вследствие личной добродетели, а он, Гвидотто, понуждался к ней чувством долга и благодарности. И все время он был занят мыслью о том, каким бы способом осуществить свое столь благородное намерение.

Но тут бог и судьба, проявившие к нему уже столько милости, пожелали удовлетворить также его честное и похвальное желание. Случилось так, что хотя Гвидотто и принадлежал к числу виднейших граждан Пизы, однако вследствие гражданских раздоров он был вынужден отправиться в изгнание[311]Такова была обычно участь проигравших в политической борьбе в итальянских городах-республиках XIII — начала XV в. Позже, когда там постепенно установилась абсолютная власть феодальных родов (Медичи, Сфорца, Сансеверино, Малатеста, д’Эсте и др.), с побежденными оппонентами поступали более круто. в Мессину[312]Мессина — портовый город на Сицилии.. Поэтому он сел на одно купеческое судно и неподалеку от Мессинского пролива был взят в плен мавританскими кораблями, которые отвезли его в Тунис, где, к своему величайшему счастью, он попал в число королевских рабов. Всякий, кто не лишен ума, легко сообразит, как весело, сладко и радостно на душе было в эту минуту у Гвидотто. Нет сомнения, что он много раз восклицал про себя: «Увы, судьба! Увы, злой рок! Я, свободный, стал рабом! О, если бы моей судьбе было угодно, чтобы я услышал что-нибудь о моем Мартино, который, я в этом уверен, послал бы, как друг, за моим выкупом в Пизу или же доставил бы мне свободу, дабы мне не пришлось провести остаток дней моих в рабстве». Так горевал бедный Гвидотто, расточая горькие жалобы, и пребывал в отчаянии, считая себя хуже, чем мертвым. Он считал, что судьба не могла послать ему худшей участи и сделать его более печальным из смертных, как потому, что он лишился надежды на спасение, так и потому, что, если бы он попал в собственность к какому-нибудь другому лицу, ему, быть может, удалось бы увидеть своего Мартино и получить от него спасение. Итак, бедного Гвидотто заковали в цепи и вместе с другими рабами-христианами послали обрабатывать большой и прекрасный сад при королевском дворце, куда не входил никто, кроме короля с немногими его приближенными. И здесь, в невыносимой скорби и без всякой надежды на будущее счастье, он, постоянно проливая слезы, коротал свою жизнь с мотыгой и ножом в руках, ибо нужда вместе с насилием научили его садоводству.

И вот случилось однажды, что королю, который прогуливался по саду, показалось, что он узнал бедного Гвидотто, и хотя он считал невозможным, чтобы это действительно был он, ибо несчастье сделало его совсем не похожим на себя, однако, внимательно присмотревшись к Гвидотто, он стал колебаться и потому, приблизившись, обратился к нему по-тоскански с вопросом, кто он такой и откуда прибыл. Горемычный Гвидотто, услыша голос короля, поднял голову и, хотя выросшая за это время борода и королевское одеяние изменили его облик, тотчас же признал своего Мартино и понял, что он сделался королем Туниса. Со слезами он бросился к ногам короля и, онемев от чрезмерной и неожиданной радости, молча взмолился о помиловании. Тогда Малем окончательно убедился, что это его Гвидотто, и, чем более желанной для него была встреча с другом, тем большую радость он испытывал, видя его около себя; все полученное им от судьбы казалось ему ничтожным в сравнении с тем, что она прислала к нему друга, повергнутого в такую нужду. Он заставил его подняться, тотчас же снял с него цепи и, взяв за руку, отвел во дворец. И после того как они бесчисленное множество раз обнялись и поцеловались, рассказывая друг другу все приключившиеся с ними счастливые и несчастные происшествия, король тотчас же приказал одеть Гвидотто в королевское платье и повел его в зал, где находились все бароны. Открыв им, кто такой Гвидотто и какие благодеяния он оказал ему, король повелел каждому из придворных уважать и почитать Гвидотто, как его самого, поклоняясь ему, как королю и законному владыке.

Продержав Гвидотто около себя с год в таком почете и славе, король сказал ему:

— Дорогой друг, после того как богам и нашей счастливой судьбе было угодно столь невообразимо радостно осуществить мое давнишнее и единственное стремление, мне кажется необходимым позаботиться наконец о тебе и полностью удовлетворить твое желание. Потому заклинаю тебя узами нашей непорочной дружбы открыть мне, что тебе более по душе: остаться ли здесь со мной в качестве не только друга, но господина меня самого и всего, что у меня есть, или же возвратиться в Пизу с частью моего имущества, которое мне принадлежит скорее по счастливой случайности, нежели по праву; и твое желание будет тотчас же полностью удовлетворено.

Хотя Гвидотто был сейчас почти на положении короля, однако, сравнив свое прежнее положение с нынешним и будущим и побуждаемый любовью к родине, почтением к матери, привязанностью к родным и уважением к друзьям, он подумал прежде всего о совершенстве истинной Христовой веры и в конце концов решил возвратиться по милости короля к себе домой; и это свое решение он открыл королю вместе с его причинами. Хотя Малем, услышав этот ответ, и испытал сердечную боль, однако ему было очень отрадно удовлетворить желание друга, и он сказал ему:

— Милый Гвидотто, да будет мне свидетелем тот, кто один ведает сердечные тайны, что в столь великом счастье, которое он мне уделил без всяких твоих или моих домогательств, меня не могло постигнуть худшее огорчение, чем то, что ты меня покидаешь. Однако, учитывая, сколько благ я получил от тебя в дар вместе с самим тобою, не думаю, чтобы какая-либо благодарность могла достаточно вознаградить за столь великую щедрость, разве только то, что я уступлю тебя, который мне дороже всего остального, тебе же самому. И потому, нанося себе величайший ущерб, я хочу не только разрешить тебе возвратиться на родину, но, кроме того, отослать тебя богатым и счастливым, в сопровождении второго моего «я»; и это — моя сестра Маратра, которая, как тебе известно, очень молода, прекрасна, умна и благонравна. Я хочу, чтобы ты взял ее себе в жены как христианку, и да будет тебе угодно удовлетворить этим твою и мою душу для нашего общего счастья.

Воздав королю бесчисленные благодарения, Гвидотто ответил, что готов исполнить всякое его желание. Через несколько дней Малем велел священникам немедленно окрестить свою сестру, отдал ее в жены Гвидотто с приданым в двести тысяч дублонов, как драгоценностями, так и наличными деньгами, и отправил его с почетной свитой и прекраснейшими дарами в Пизу. Здесь новобрачных встретили и приветствовали с великим торжеством друзья и родственники. И они прожили много лет в богатстве, окруженные прекрасными детьми, пока не закончили свою жизнь в положенный им срок.

Мазуччо

Великими и удивительными были неожиданные и разнообразные происшествия, принесшие столько многоразличных изменений в судьбе, случившиеся как с королем мавров, так и с христианином из Пизы. И хотя, конечно, начало проявлениям добродетели положил христианин, движимый внутренними побуждениями своей доброй природы и без какой-либо надежды на вознаграждение, все равно бесконечную благодарность тунисского короля можно назвать несравненной. Но поскольку приключения того и другого закончились радостно и весело, мы можем по заслугам прославлять их обоих как добродетельнейших людей; и лишь размышления о совершенстве нашей христианской веры, которую Гвидотто не захотел оставить, находясь столь высоко, побуждают меня рассказать о ней еще одну удивительную историю, случившуюся с султаном Вавилонии и Фридрихом Барбароссой[313]Фридрих Барбаросса (ок. 1125–1190) — германский король и император Священной Римской империи с 1152 г.; он вел напряженную борьбу с папством и итальянскими городами-государствами, особенно с Миланом. Случайно утонул на Сицилии, направляясь на Восток во время Третьего крестового похода.; ее надо увековечить во всеобщей памяти как образец и в похвалу нашей непоколебимой и истинной вере.