Новелла тридцатая

Знаменитейшему синьору Джеронимо де Сансеверино, князю Бизиньянскому[219]Джеронимо де Сансеверино, князь Бизиньянский (ум. 1487) — придворный короля Ферранте; участник мятежа неаполитанских баронов, который был жестоко подавлен.

Одна девушка, влюбленная в князя Салернского[220]Князь Салернский — Роберто дель Сансеверино, посылает за его капелланом и показывает ему несколько писем, будто бы полученных ею от этого синьора, в которых тот добивается ее любви. Капеллан понимает ее намерение, вступает с нею в заговор и приводит дело к желательному концу.

Посвящение

Не только в благодарность за полученные от тебя благодеяния, светлейший князь, но также зная, что ты если и не жаждешь, но все-таки не против услышать кое-что из моих грубых новелл, я влеком и побуждаем к тому, чтобы написать для тебя нижеследующую новеллу и присоединить ее к числу других. Прими ее, этот ничтожнейший дар, добрейший синьор мой, весело и благосклонно; а поскольку в ней твое достойнейшее имя навечно запечатлено, читая ее вместе с другими, ты можешь одарить меня тем, что поместишь и запишешь ее создателя в число твоих смиренных служителей. Vale.

Повествование

В пору замечательных состязаний, удивительных охот и пышных празднеств, которые постоянно справлял в Неаполе наш славнейший повелитель, король дон Фернандо, в один прекрасный день случилось, что одна девица из высшей неаполитанской знати, можно сказать, несравненная по своей красоте, многократно взирая на изящество и красоту лица и сложения моего светлейшего повелителя князя Салернского, а также постоянно слыша удивительные похвалы его редкостным достоинствам (что, пожалуй, еще больше располагало ее в его пользу), влюбилась в него так сильно, что не могла прожить и мгновенья, не думая о своем любезном синьоре. И после того как она перебрала своим измученным умом множество различных способов, которыми она могла бы целомудренно добиться успеха в столь достойном предприятии, и нашла все эти способы трудными, ей несколько раз приходило в голову последовать примеру некоторых других женщин, которые, будучи не в силах удержаться от любовных битв, сами вызывают любимых юношей на любовный поединок. Однако, будучи весьма разумной и сознавая, что она и ее дело мало бы выиграли в этом случае, она возымела мысль необыкновенным и хитрым способом побудить его сорвать первые плоды ее необработанного сада.

Выбрав время, когда князь находился в другом месте, развлекаясь охотой, она призвала к себе священника, весьма близкого к ее дому, которому она могла вполне довериться, и дала ему приказание, которое тот должен был исполнить. Этот последний отправился на следующее утро к замечательному дворцу, построенному упомянутым князем[221]Строительство этого дворца закончилось в 1374 г. у Королевских ворот, где разыскал некого брата Паоло, капеллана и личного слугу князя, которого он искусным образом стал расспрашивать о нем самом, где бы его можно было найти, на что тот ответил:

— Это я.

Тогда священник продолжал:

— Одна благородная особа желала бы поговорить с вами завтра рано утром в такой-то церкви.

На это монах с любезным видом сказал, что придет туда согласно его приказанию, и в назначенное время весело туда отправился. Здесь он нашел ожидавшую его благородную мадонну, которая, уединившись с ним в капелле, повела речь таким образом:

— Любезный брат Паоло, я знаю, что ты осторожен и весьма близок к твоему господину, и потому полагаю, что с моей стороны будет весьма разумно в целях сохранения его и моей чести, а также для моего успокоения открыть тебе всю мою тайну — не иначе, чем я это сделала бы перед своим духовным отцом. И прежде чем пойти дальше, я хотела бы услышать от тебя — и заклинаю тебя любовью и верностью, которую ты питаешь к твоему господину, сказать мне правду, — написаны ли некоторые письма, которые я тебе сейчас покажу, рукою твоего господина. Говорю я это потому, что несколько времени тому назад один молодой человек, которого мы держим в доме в качестве учителя моих братьев, доставил мне от имени князя несколько писем, таких пылких и преисполненных любви, каких еще никогда не писал женщине самый страстный влюбленный, и все эти письма заканчивались просьбой указать время и способ для свидания с ним. И писавший эти послания, и сами они настолько измучили мой ум, что я не могу найти никакого успокоения, так что я почти начинаю опасаться за свою жизнь. Я подозреваю, что упомянутый учитель подослан одним из моих старших братьев, который желает, быть может, подвергнуть решительному испытанию меня и мою твердость; а заключаю я это из того, что, когда они однажды рассуждали вместе с другими моими близкими о достоинствах и добродетелях различных знатных господ, называя то одного, то другого, я, побуждаемая истиной, а также любовью, которую я естественно и без всякой другой причины питаю к князю, с жаром заявила, что он является не только украшением двора, но светочем и образцом для всей нашей Италии. Услышав эти слова, один из моих братьев обернулся в мою сторону и приказал мне замолчать, и с тех пор он никогда более не смотрел на меня добрым взглядом. Вот почему эта мысль смущает меня так сильно, что я почти совсем потеряла сон и аппетит. С другой же стороны, я иногда говорю себе: вполне возможно, что тот сказал правду и что князь, глядя на меня подчас больше, чем бы следовало, полюбил меня и решился написать мне с такой пылкостью. Но если бы это было так, то, хотя это и менее опасно, все же оно причинило бы мне сердечную боль, так как мне хотелось бы, чтобы он поступал, как подобает хорошему рыцарю, и чтобы его любовь была сходна с моей, то есть была настолько сдержанной, что не переходила бы грани целомудрия, ибо я не настолько еще потеряла самообладание, чтобы не сознавать необходимости поставить честь выше всякой чувственности.

С этими, а также другими весьма искусно подобранными словами она показала ему упомянутые письма, которыми она думала внушить ему больше доверия к своей складно сплетенной и сочиненной басне. Брат Паоло, будучи человеком опытным и не раз с успехом упражнявшимся в подобных битвах, сразу понял и разгадал потаенные желания дамы; однако он шаг за шагом все более восхищался ее рассуждениями и испытывал смущение, что в столь юной женской душе таится столько хитрого уменья вместе с таким лукавством; но вместе с тем он обратил внимание также и на то, что, когда она несколько раз произносила имя князя, она менялась в лице, и это доказало ему, что она испытывает великую и жестокую страсть. Поэтому он решил, следуя тому же ветру, поплыть по этому приятному морю и ответил ей так:

— Госпожа моя, раз вы великодушно удостоили открыть мне вашу тайну, вы можете быть спокойны, что в целях сохранения как вашей чести, так и чести моего господина я буду хранить об этом деле полнейшее молчание, какого требует, по вашему и по моему мнению, его важность. Ваши опасения, основанные на веских доводах, заслуживают внимания и не могут быть отброшены без зрелого размышления; однако, хотя нельзя считать невозможным, чтобы ваши братья замыслили это дело с такой преднамеренной целью, все же я не могу себе представить, чтобы они, при всей своей осторожности, захотели передать свою честь в руки иноземного школяра, в то время как они имели много других, более осторожных способов убедиться в этом. Но, предоставляя природе разобраться в том, что здесь истинно и что ложно, и возвращаясь к вашему делу, скажу, что мой синьор никогда не писал этих писем, и я бы очень удивился, если бы это было так, потому что он имеет обыкновение никогда не писать собственной рукой ни одной женщине, как бы сильно он ни был влюблен в нее, до тех пор, пока не испытает ее любовь; в начале же его влюбленности все письма и поручения задумываются и выполняются одним весьма приближенным к нему придворным. И потому я вполне уверен, что эти письма написаны рукою последнего, тем более что я, кажется, знаю этого школяра, ибо много раз видел, как он имел близкие сношения с упомянутым придворным. И к этому убеждению меня склоняет еще то, что во время моих частых бесед с князем о прекрасных дамах он с легким вздохом, слабо вырывавшимся из его груди, ставил вас выше всех других женщин, и хотя он говорит редко, мало и осторожно, однако он несколько раз сообщил мне под секретом, что любит только вас одну. Итак, хотя вы и не нуждаетесь в моем совете для своих предначертаний, мне кажется полезным, чтобы вы разрешили мне рассказать это дело со всеми вашими опасениями моему господину; при этом, без всяких писем или поручений, я самолично берусь быть вашим посредником. Завтра или послезавтра синьор должен прибыть в Салерно, и мне не составит труда отправиться туда, чтобы услужить вам и ему; а добившись того, чего можно будет добиться, я тотчас же возвращусь обратно; и если я найду дело таким, каким не сомневаюсь найти его, я смогу далее, посоветовавшись с вами, принять решение и дать такой ход вашему делу, какой вы найдете лучшим. А для того чтобы не терять времени и поскорее узнать ответ, советую вам внимательно проследить за тем, как я проеду мимо вашего дома и окликну одного юношу, живущего против вас; таким способом вы узнаете, что я возвратился и что на следующее утро мы встретимся на этом самом месте.

Девушка, уверенная, что провела монаха и что ее замысел увенчался полным успехом, внутренне так ликовала, как если бы она была увенчана небесным сиянием. Когда монах закончил, она сказала ему:

— Умоляю тебя осведомить меня также и обо всем остальном, подобно тому как ты уже отчасти рассеял мои опасения, именно сообщить мне все, что сможешь извлечь от твоего единственного и дорогого синьора, дабы моя измученная душа могла найти хоть некоторое успокоение.

Закончив свою беседу, они оба разошлись по домам довольные, хотя и по разным причинам. И Фортуне (гораздо более благоприятствовавшей началу предприятий указанного князя, чем его дальнейшей неприкосновенности) было угодно, чтобы монах нашел дома известие о том, что князь находится в пути и через день прибудет в Неаполь. Увидев его, брат Паоло с великим удовольствием рассказал ему историю хитрого замысла влюбленной девушки. Князь выслушал его с не меньшим удивлением, чем удовольствием, и хотя он совсем мало видел эту девушку и даже не помнил, красива ли она, однако, сочтя себя обязанным полюбить ту, которая его любит, он попросил монаха устроить таким образом, чтобы они могли как можно скорее очутиться вместе.

Монах, весьма обрадованный и готовый услужить господину, не успел выйти от него, как тотчас же отправился к дому девушки и дал ей условленный знак, который она приняла с величайшим удовольствием, и на следующее утро она пришла к назначенному месту, где нашла монаха, сказавшего ей:

— Мой дорогой синьор кланяется тебе; на твое счастье он прибыл вчера вечером в Неаполь, и когда я подробно передал ему весь наш разговор, я не мог получить от него иного ответа, как то, что он просит и умоляет тебя, во имя той глубокой любви, которую он к тебе питал и питает и которую ты по заслугам питаешь к нему, указать ему способ свидеться с тобой сегодня же вечером, дабы, не доверяясь ни одному живому человеку, он мог открыть тебе то, что под крепким затвором он хранил и хранит в своем страстном сердце.

Слушая эти слова, девушка была вне себя от блаженства; тысячелетием казался ей каждый час до того мгновенья, когда ее любовь должна была получить окончательное завершение. После нескольких слабых попыток отказаться она дала согласие и тут же на месте тайно условилась с монахом, где, как и в котором часу они должны были встретиться для любовного состязания, после чего монах спешно возвратился к своему единственному и дражайшему господину, который ожидал ответа.

После того как он ему все подробно доложил, князь с наступлением назначенного часа отправился со своей свитой к условленному месту. Здесь, найдя прекрасную девушку, полную нежных благоуханий, он ее встретил с распростертыми объятиями и с великим ликованием. Обменявшись бесчисленными поцелуями, они сели в лодку, привели в действие руль и распустили паруса, и хотя девушка была не слишком опытна в мореходстве, однако они так долго плыли по морю любви, сколько им это позволило время. И когда в назначенный срок они приплыли к пристани, девушка сказала синьору, нежно обняв руками его шею:

— Нежнейший повелитель мой, если одна я устроила так, что вы пришли сюда ныне, то я должна за это благодарить только себя; если же впредь вы на деле будете выказывать мне свою любовь, я буду считать себя обязанной вам и вашей любви; и потому мне остается прибавить к этому только то, что я целиком полагаюсь на вас.

Светлейший синьор князь успокоил ее рядом нежных и сердечных слов, и они расстались счастливые и торжествующие. Если же кому угодно знать, как продолжалась далее эта любовь, пускай он дознается этого сам.

Мазуччо

Очутившись как-то на днях в обществе дам, среди которых было несколько изучавших великого Мастера Изречений[222]Мастер Изречений — видимо, речь идет об Аристотеле., я беседовал с ними об их несовершеннейших злодеяниях, врожденном лукавстве, коварстве и злости, которые описаны в предшествующих моих новеллах; и все они, подобно бешеным сукам, набросились на меня, порицая мои писания и говоря, что мужчины, которые считают себя и должны быть более совершенными и твердыми, нежели женщины, на самом деле также постоянно поддаются чувственности и чрезвычайно низко падают; и далее, говоря со мной об этом предмете, они вдались в такие бесстыдные и тайные подробности, которые были чересчур сильными не только для скромных дам, но даже для распущенных мужчин. На это Мазуччо, который не отдал своего языка в заклад жиду, разъяснил им свои писания, прибегнув к потоку приличных и подходящих эпитетов, почти рифмовавших друг с другом, и сказал, что если бы даже мужчины и опустились до более нечестивых злодейств, чем женщины (что почти невозможно), то они оскорбляли бы только законы и собственную честь, но не оскверняли бы и не заражали всех своих родственников, не только лишая их нынешней чести, но своим вечным именем и памятью очерняя и омрачая славу потомков, как это постоянно бывает, когда подлая женщина хочет удовлетворить свое разнузданное и дерзкое желание. И что это верно, о том открыто свидетельствуют мне законы, дозволяющие убить без всякого за то наказания жену или дочь, если она уличена в разврате, каковое право, как известно, не предоставлено женщинам в случае, если бы подобное произошло с мужчиной. Не будучи в состоянии ничего возразить на мои справедливые доводы, они остались сидеть хуже, чем животные, каковыми они поистине являются. Но хотя в законченной мною третьей части я и недостаточно рассказал об их поступках — во всяком случае, не столько, сколько бы мне того хотелось, — однако, желая перейти к четвертой части, я совершенно прекращаю плавание по этому мрачному морю и буду повествовать о других жалостных, а также приятных событиях с соизволения моего спасителя Иисуса Христа.