IV
Соколиная охота
— А вон наш мирза едет, — говорил один из работников, глядя вдаль по направлению озер.
— Где ты его видишь? — спрашивал другой.
— Да вон там. Смотри, как раз между кустом и тем джигитом, что с лошади слез.
— А, вижу. Может, он, а может, и другой кто. Далеко.
— Он.
— Смотри, смотри, как погнали! Ай-ай-ай! Ух!
Работник привскочил на месте, заметался, словно он сам гнал вместе с джигитами, и громко загикал. Другой работник свистнул, а Каримка произнес, с презрением глядя на Батогова:
— Видывал ли ты там, у вас, что-нибудь лучше?
— Стоит дрянь такую смотреть! — сказал Батогов и даже сплюнул.
Каримка схватил какой-то комок и швырнул им в русского.
— Ну, ты — тише: опять то же будет; лучше не лезь! — сказал Батогов и отодвинулся подальше.
— А вон мирза Юсуп полем прямо пошел. Эк дует!
— Эге! да это они волка выгнали; смотри, как пошли. Вон он, вон! Удирает, чертов сын!
— Ой, уйдет!.. пропал... вон опять пошел... наседают, наседают!.. Прорезали!
— Берут, берут... Эх, кабы нам туда же!
— И что только за лошадь у этого Юсупа: просто сам шайтан в ней сидит!
— Да в ней, и правда, черт сидит, да, может, еще и не один... Ты слышал, небось, как Юсуп говорил, что он ее из-под русского батыра взял?
— Ну, так что же?
— А то, что ежели у них только в руках побывает — ну, и готово.
— Ну, а этот тоже?
Работник понизил голос и показал на Батогова.
— А ты думал — нет?
— То-то я заметил, что как он подойдет к юсуповым лошадям, сейчас те ржать начинают, особенно этот гнедой, белоногий.
— А я так думаю, — вставил Каримка, — как бы тут совсем особенного черта не было... Я еще кое-что заметил...
Работники начали о чем-то шептаться между собой. Батогов попытался было вслушаться, да нет: очень уж тихо говорили. Только во время разговора Каримка раза два посмотрел туда, где краснощекая Нар-Беби, растерев на ладонях какую-то белую мазь, умащивала ею свои и без того жирные косы.
— Ну, а Юсуп? — спросил один из шептавших уже громко.
— Да что Юсуп, — отвечал кривой Каримка. — Живет у нас с самого похода в Нуратын-Тау, а кто он — разве кто-нибудь знает, что ли?
— Эх, есть что-то хочется!
От котлов потянуло варевом, и эта аппетитная струя раздражала голодные желудки работников.
— А солнце-то уже низко, — заметил кто-то.
— Скоро кончат: вон четверо уже сюда едут никак. Эк лошадей-то замылили!
— Эй вы там, иди кто-нибудь сюда! — раздался звонкий голос одной из женщин.
— Ну, иди, слышишь...
— Иди сам — не меня зовут!
— Что же ты, собака? — обратился Каримка к Батогову. — Слышишь, марджа зовет.
Батогов поднялся.
***
На усталых, еле двигающих ногами, покрытых пеной лошадях мало-помалу начали съезжаться джигиты к кибиткам, поблизости которых поднимались столбы дыма от огней, разложенных под котлами, и густой пар валил клубами от самых котлов, особенно когда Нар-Беби приподнимала крышку, чтобы поворочать там деревянной лопаткой.
Кто проваживал лошадей, кто уже расседлывал их, отцепив от задней луки изрядные вязанки с дичью. Шумней и шумней становилось около кибиток, по мере того, как прибывали охотники. Лица у всех были потные, разгоревшиеся; говорили все разом, говорили громко, хрипло смеялись, припоминая разные эпизоды дня. Даже сам мирза Кадргул громко кричал на всю стоянку, что кабы не эта проклятая топь, то на волка бы он насел много прежде, чем поспел к нему Юсуп на своем белоногом. А Юсуп посмеивался над мирзой, приговаривая: «Ладно, топь — для всякого топь, а каскыр (волк) — вот он!» И джигит принялся отвязывать небольшого степного волка, подвешенного под седлом за задние ноги. Тощий, не вылинявший как следует, словно ощипанный, этот волк был очень похож на загнанную, забитую собаку; однако все-таки за ним надо было погоняться, на нем можно было выказать свою прыть и считался он все-таки лучшим трофеем дня; травля за ним была самым веселым эпизодом охоты.
Скоро все устроилось; лошадей убрали и поставили на приколы, и джигиты уселись ужинать отдельными кружками, поблизости кибиток. Самое многолюдное и оживленное общество собралось около мирзы Кадргула и Юсупа. Батогов неподалеку вытирал куском войлока и скребницей засохший пот и пыль на золотистой шерсти рыжего жеребца.
— Это еще что за охота! — говорил мирза Юсуп. — Нет, вот я вам расскажу, как мы втроем в кураминских камышах на джульбарса охотились.
— Втроем? Кто да кто? — спросил мирза Кадргул.
— Двое наших было да один русский казак, хороший тоже охотник.
— Вы верхом были?
— Пешие. Вырыли мы яму, засели туда, сверху камышом закрылись и сидим.
— А ведь страшно было, я думаю? — заметил кто-то из слушателей.
— Чего страшно? — Юсуп приостановился. — Нам ничего не было страшно; а вот русский — тот немного струсил.
— Ну, еще бы!
— Около нас, тут сейчас, шагах не больше, как в десяти, — продолжал рассказчик, — лошадь дохлая лежала: вчера еще ее джульбарс зарезал да не доел. Мы и думали, что придет доедать нынче. Вот сидим; слышим — заревел.
— Ой-ой! И близко?
— Тут вот сейчас, как этот котел. Мы ждем.
Слышим, ревет еще — другой...
— Тсс! даже слушать — страх берет...
— Ничего! слышим, опять ревет — третий...
«Вот разоврался», — думал про себя Батогов. Он слышал весь разговор и боялся проронить слово, потому что Юсуп сказал ему сегодня рано утром мимоходом: «Вечером, может, я говорить что буду, а ты слушай». Ну, теперь Батогов и слушал, догадываясь, что это какой-нибудь новый способ, изобретенный его джигитом, чтобы сообщить Батогову что-нибудь для него интересное.
— Русский дрожит и трясется, будто его ледяная болезнь бьет; мы — ничего; думаем: как раз по одному на брата. Поднялся по камышам треск — ну, целый табун гонят да и только!
— Да ведь они больше тихо ходят? — усомнился мирза Кадргул.
— На этот раз шумели. Глядим, один вылез. Зубы — вот! (Юсуп показал на руке чуть не по локоть.) Глаза — вот!.. (Рассказчик хотел было кивнуть на котел, да одумался и сложил кольцом пальцы.) Рыло какое — ух!.. Смотрим: другой вышел, за ним — третий... остановились все три да как заревут!..
— Я бы непременно удрал!
— «Давай стрелять», — говорит мне потихоньку казак. Я говорю: «Погоди, неравно испугаем их, они и уйдут — тогда ищи».
— Испугаешь!.. — мирза Кадргул расхохотался и толкнул рассказчика в бок кулаком. — Я думаю, у самих душа из халата выскочила!
— Ничего-таки не выскочила! Вот звери подошли к лошади, понюхали и принялись ее жрать. Ну, думаю, пора... как грохнем! — все три и повалились.
— Сразу?
— Сразу. Да это что, слушай дальше. Вылезли мы из ямы к ним, смотрим... и теперь точно что струсили, да и было отчего... сидят три бабы; одна баба черная, другая рыжая, а третья совсем белая, седая такая; сидят и животы чешут...
— Вот тебе и раз! — послышались отдельные возгласы. — Это вместо джульбарсов-то?
— Да, вместо. Мы это опять все трое в яму.
— Чего так?
— Страшно стало. Глядим: где же бабы? Нету баб, а вместо них-то сидят на падали три больших вороны; глаза у них совсем как уголья; сидят и долбят носами конские кости... Мы потихоньку, потихоньку, задом да задом, ползком да ползком, так-то мы вплоть до самой реки, без малого четыре «чакрым» (версты), пролезли. Да, вот какая дьявольская сторона стала! — заключил Юсуп и полез рукой в блюдо с бараниной.
— Все от русских, — заявил мирза Кадргул и полез в блюдо с другой стороны. Несколько рук последовало их примеру.
— А то раз поехали мы рыбу ловить около Чиназа... — начал опять Юсуп.
— Погоди, после расскажешь, — остановил его Кадргул, — а то тебя начнут слушать — есть перестанут.
Помолчали все и началось усиленное пожирание всего, что стояло перед джигитами; челюсти грызли попадавшиеся хрящи и кости, губы и языки громко, на всю степь, всхлипывали, всасывали и подсмакивали, дыхание переводилось тяжело и как-то наскоро, и с грязных, лоснящихся пальцев капало на кожаные шаровары горячее сало.
Джигиты, должно быть, очень проголодались, да и было отчего.
— А в каких баб джульбарсы обратились, в русских или в наших? — спросил вдруг один из джигитов, вытирая нос и губы полой халата.
— Должно быть, в русских.
— Должно быть. Ведь они все немного с дьявольщиной. Года три назад наши привели двух; так одна из них белая была такая, что, все равно, как будто ее из соли сделали, а волосы у ней были в одну масть с твоим жеребцом, — говорил джигит, обращаясь к мирзе Кадргулу. — Так помнишь, как она Курбан-бия обошла. Бывало, не ест, не пьет, только сидит около нее, да руками держится.
— Совсем пропал человек, — произнес мирза Кадргул.
— Да и пропал бы, если бы бабы его не догадались придушить русскую... ну, и прошло.
— Да ведь ее не душили, а, говорят, дали съесть чего-то.
— Давали и есть, да не берет, ну — они и того.
— Там еще одна, кажется, есть, — начал Юсуп и закашлялся, отвернувшись в ту сторону, где Батогов все еще тер рыжего жеребца.
— То другая, ту из Кара-Кум привезли.
— Я знаю, из Кара-Кум, мне вчера там, у них в ауле, говорили. Видел я ее как-то, ну, и расспросил...
Батогов весь сосредоточился в слухе, только рука его, почти машинально, медленно проводила по глянцевитой, атласной шее лошади.
— Привезли их тогда двух, — говорил Юсуп, и когда прокашлялся, то голос его стал гораздо громче.
— Да, двух; с ней еще одного человека привезли, тощего такого. И странное дело, в ту пору заезжал к нам один из казалинских киргиз, хорошо так по-русски знал; начал говорить, ни тот его не понимает, ни он ничего не разберет.
Рука Батогова дрогнула, он наклонился немного; он с большим вниманием рассматривал ту маленькую трещину на копыте, что шла промеж двух гвоздей; он даже пальцем ее слегка потрогал.
— А говорили наши, что их трое в арбе сидело, да один барахтался очень, его и того...
— Как же, голову его привезли; она дорогой хоть и попортилась немного, да узнать можно было, что не русский, а джюгут (еврей). В Бухаре я много таких видал.
— Ну, а тот, что живым привезли?
— Тот сдох, на другой же неделе издох.
— Да ведь это когда было?
— Вот уже три года, пожалуй; я же говорил.
— Да ведь это ту, что задушили, ну, а та, что в ауле?
— Все тогда же, только с разных мест.
— А уж очень плоха стала, — говорил Юсуп, — я вчера видел; ну, совсем помирает; ходит будто не на своих ногах, а ее еще работать заставляют.
— А то что же с ней делать?.. Выкупа за нее и тогда не было, а теперь кому она нужна?
— Была прежде хорошая баба, да слишком уж на нее налегли, ну она и хиреть начала.
Нар-Беби в эту минуту шла от котла к кибитке. Ей пришлось проходить как раз мимо Батогова. «Что это он делает?» — подумала она и остановилась. Очень уж ее озадачило то, что она увидела.
Батогов стоял, упершись лбом в плечо рыжего жеребца; одна рука его судорожно уцепилась за гриву, словно он собирался вскочить на коня; другая — висела прямо вниз; из этой руки выскользнула и скребница, и войлок, все это лежало на земле. Колена у Батогова тряслись и подгибались.
— Эй! Ты что это? — спросила Нар-Беби.
Батогов словно не слышал этого вопроса.
— Да ну, заскучал, что ли? — крикнула она громко.
— Что там еще? — спросил мирза Кадргул и приподнялся.
Юсуп быстро подошел к Батогову и тронул его за плечо. Рыжий жеребец дрогнул и подался в бок, Батогов упал. Несколько джигитов встали и подошли тоже. Они окружили лежавшего.
— Что такое с ним сделалось? — произнес Юсуп и нагнулся.
Батогов приподнялся, посмотрел вокруг себя каким-то мутным, неопределенным взглядом и снова лег ничком, подложив под лицо свои руки.
— Ауру... (болен), — произнес мирза Кадргул. — Оставьте его: к утру отлежится.
— А как славно жеребца твоего вычистил! — заметил один джигит и потрепал по шее рыжего.
— Хорошо около коней ходит, — сказал мирза Кадргул и пошел в кибитку.
Около больного стоял Юсуп и, как кажется, немного ошалел.
Батогов был в одних шароварах, и его голая спина как-то странно вздрагивала. Юсуп взял попону и накрыл его. Нар-Беби осторожно подходила с какой-то чашкой. Ей, видимо, хотелось подойти, но не хватало решимости.
Неподалеку лежал Каримка и еще один из работников.
— Ну, что, видел? — спросил он, — не моя правда?
— Да что?
— Юсуп, вон, накрывает его, видел?
— Ну, видел?
— То-то... Я уже и не то еще заметил...
Работник громко зевнул, потянул себе на голову рваный полосатый халат и свернулся клубком. Каримка тоже прилег, но с расчетом, так, чтобы не проронить ни одного движения Батогова и его Юсупа, все еще стоявшего над ним в недоумении.
Последнее зарево вечерней зари быстро погасало; темнота сгущалась все более и более. Там и сям послышалось звучное храпение спящих.
Вдруг Батогов приподнялся, опять сел, провел рукой по глазам и тяжело вздохнул.
— Тюра... — начал чуть слышно Юсуп.
— Вот она судьба, — проговорил Батогов, задумался и опустил голову на колена.