IV
Старая лисица
Бржизицкий принадлежал к числу тех темных личностей, которые руководствуются одним правилом: ubi bene — ibi patria.[17] Он явился в Ташкент в то самое время, когда Перлович только что занял место первоклассного торгового деятеля.
Сочувственно отнесся Станислав Матвеевич к новоприбывшему; нетрудно было сообразить, что такая личность, как Юлий Бржизицкий, будет ему небесполезна.
Изучив в совершенстве, за последние года своего пребывания в Верном и ауле Ата, местные языки и обычаи, Бржизицкий оказался надежным помощником в торговых операциях Перловича. Не прошло и года, как он положительно стал правой его рукой. Он работал не из-за жалованья, а из известного процента в барыше; значит, его личные интересы были тесно связаны с интересами его патрона.
— Эка пройда, эка пройда! Кабы нашему такого! — говорили про него приказчики распадающейся фирмы Хмурова.
— Талейраном обзавелись, батенька! — заявил Перловичу даже сам генерал за завтраком.
— Земляк и преданная личность! — уклончиво произнес Станислав Матвеевич.
Появился Лопатин на ташкентском торговом горизонте. Бржизицкий первый натолкнул Перловича на ту идею, что новый деятель не может не повредить их делу, монополизированному уже потому, что с окончательным падением Хмурова остальные мелкие торговые деятели не представляли Перловичу опасной конкуренции.
Юлий Бржизицкий исчез.
— Куда это вы «своего» командировали? — спрашивал Иван Илларионович Станислава Матвеевича, встретившись с ним на туземном базаре!
— А я его в Ирбит послал: меха приторговать. Там еще кое-что я затеял! — отвечал Перлович.
Лопатин поверил и не справлялся, да и справки ни к чему бы не повели, потому что в чимкентской почтовой книге значилось, что Бржизицкий уехал именно на Верный, значит, по сибирскому тракту.
***
Почтовая тележка-тарантасик только что остановилась у навеса станционного дома. Весь в белой парусине, с дорожной сумкой через плечо, запыленный так, что невозможно было распознать цвета волос на голове и бороде, усталый и несколько разбитый, впрочем, несмотря на эту усталость, приветливо кругом улыбающийся, Юлий Адамович Бржизицкий вылез из повозки, произнес: «Наконец-то!» и послал сартенка, одного из тех, что толпились у крыльца с лотками винограда и абрикосов, за извозчиком-долгушкой.
— С приездом имею честь... Долгонько изволили в отсутствии находиться! — показался на крыльце смотритель из отставных казачьих офицеров.
— Да, таки повояжировал! — перехватил Юлий Адамович саквояж в левую руку, чтобы освободить правую для рукопожатия.
— Станислав Матвеевич приезжали намедни... очень беспокоились...
— Дела, да и далеконько!
— До Иркутска доезжать изволили?
— В ту сторону... Там никого нет?
Юлий Адамович кивнул на окно общей приемной комнаты.
— Офицера два из Чиназа: казначей с адъютантом, барыня с ними... Зайдете?
— Нет уж, я спешу... Сюда подкатывай, ближе к крыльцу. Ребята, помогите-ка!
— Вещи накладывай на дрожки, живо! — скомандовал смотритель ребятам, дюжим ямщикам-туземцам, дремавшим на припеке у завалинки.
— Иван Демьянович вчера приходил под вечер; справлялся, между прочим, не приехали ли... Прикажете?
Смотритель чиркнул о подошву своего собственного сапога спичкой, заметив, что приезжий вертел в руках только что обрезанную сигару.
Юлий Адамович пристально взглянул на смотрителя; тот щурился на солнце и прикрывал рукой мигающее пламя спички.
— Что это он так интересуется? — произнес Бржизицкий, помолчав немного. — А он сам давно приехал?
— С неделю будет. У них тут беда стряслась, не изволили слышать?
— Что такое?
Смотритель поспешил чиркнуть другую спичку, потому что первая была потушена неловким движением Бржизицкого при закуривании сигары.
— Караваны лопатинские, того-с, обработали дочиста: машины и все прочее; кто говорит тюркменцы, кто говорит адаевцы, кто думает, что ни те, ни другие, а...
— Какие машины?
Бржизицкий повернулся спиной к собеседнику. Надо было поправить какой-то ящик, слишком свесившийся с дрожек.
— А уж не знаю доподлинно. Говорят, шелкомотальные, прядильные и разные прочие. На большой капитал потеря! Загород или в караван-сарай?
— Загород! Трогай братец! — уселся Бржизицкий верхом на дрожки, поприжав чемодан коленом, прихватив все сверху левой рукой.
— Прощенья просим!
В углу двора, в стороне, противоположной той, где находились ворота, стоял большой полуразобранный тарантас. На фордеке этого тарантаса сидел красный петух, ворочал шеей, хохлился, расправлял крылья и, по-видимому, приготовлялся запеть; пониже его, на подножке козел, сидела мохнатая шавка, томно склонив голову, высунув язык набок и бросая на петуха самые умильные взгляды. Эта ли сцена, или что-нибудь другое так увлекло Юлия Адамовича, что тот сосредоточил все свое внимание в данном направлении и положительно не видел, как в ворота, навстречу выезжавшему экипажу, показалась конская голова, за ней светлое пальто, такая же светлая шапка из-под козырька которой краснелись полные, одутловатые щеки Ивана Демьяновича.
Катушкин нисколько не озадачился, встретившись на почтовом дворе с Бржизицким; он знал уже о его приезде — ему дали знать с этой же станции, и он поспешил сюда только для того, чтоб лично удостовериться в этом.
— Отвернулся, не глядит, совесть не чиста, видимое дело! — улыбнулся он, глядя на маневры Юлия Адамовича.
— Потрогивай, братец! — толкнул тот в спину кучера, все еще интересуясь сценой на сломанном тарантасе.
— Юлий Адамович! Сколько лет!..
Катушкин встал в воротах, так что дрожкам нельзя было миновать его лошадь. Бржизицкий видел, что избежать встречи невозможно.
— А! — повернулся он в эту сторону и изобразил на лице что-то вроде улыбки.
— А тут вас поджидали! Станислав Матвеевич даже захворал от беспокойства; что это вы так замешкались? Ну, что Ирбит, что новенького? Бывал я там, давно еще, мальчишкой... Да вы спешите, что ли, куда?
— Да, да, спешу! Ну, здесь что, как? Все ли благополучно? Я слышал, не знаю, насколько это верно, но еще в Чимкенте...
— Это насчет караванов нашей фирмы? — пристально поглядел Иван Демьянович прямо в глаза Бржизицкого и тихонько начал поворачивать лошадь.
— Да, говорили, что-то очень серьезное?.. Трогай же братец!
Извозчик почувствовал еще толчок в спину.
— Ничего, пустяки; оно точно, что убыток, да супротив судьбы нешто пойдешь? А, впрочем, дело маловажное... как по чьему, впрочем, капиталу. Сегодня вечером, может, посвободнее будет — приезжайте к Тюльпаненфельду, поболтаем!
— Не знаю, будет ли время; впрочем, меня так интересуют подробности «этого дела»...
— Какого это-с?
Бржизицкий вскинул глазами и усиленно затянулся дымом сигары.
«Ишь, пытает!» — подумал он.
— Да вот все насчет каравана. Ведь этакий, подумаешь, случай!.. Постараюсь быть, постараюсь! До свиданья!
— Прощайте!.. То-то, чай, Станислав Матвеевич обрадуется; а он, сердечный, сильно осунулся, сильно!
— Что так?.. Трогай же!
— От беспокойства душевного, полагаю... Так до вечера?
— До вечера!
Дрожки покатились по шоссе. Катушкин, не въезжая во двор станции, повернул лошадь и рысцой поплелся к дому Ивана Илларионовича.
Едва он отъехал несколько шагов, как ему навстречу продребезжала еще почтовая повозочка парой; что-то похожее на узел выскочило из этой повозочки и подкатилось к ногам его лошади.
— Стой, стой! — крикнул вслед Иван Демьянович.
— Стой! — ревела басом шинель в повозке, собственноручно хватаясь за вожжи.
— Обронили-с! — указал на узел Катушкин, взявшись за козырек фуражки.
— Покорнейше благодарю! Сам вовремя заметил! — произнесла шинель, тоже раскланиваясь.
Катушкин поехал дальше. Шинель снова уселась в повозку, втащив за собой узел, и крикнула: «Пошел!»
Повозка въехала во двор.
— Эк, их нынче разносила нелегкая: телега за телегой! — проворчал смотритель, глядя в окно на нового приезжего.
— А где тут комната для приезжающих? Покажи-ка, братец!.. Эй, ты, леший, скуластое рыло, тащи чемодан! Сюда, что ли? — озирался во все стороны приезжий, видимо, не узнавая местности. — Фу ты, дьявол! Ничего не пойму! Эка город выстроился на пустырях-то, ха-ха!.. Мое почтение! Вы здешний смотритель?
Он заметил в дверях форменную фуражку с кокардой.
— Точно так: хорунжий Дрыгин! Подорожную пожалуйте!
— Сипаков, из форта Забытого, по открытому предписанию!
— Проходите в горницу-с. Самовар потребуется?
— Не дурно бы... Эка обстроились, эка обстроились! То есть, ни за что бы не узнал... места бы не узнал даже!.. Осторожнее, братец, что об угол шаркаешь? Видишь — вещь ценная!.. Ух! Фу ты, ну и жара же!
— Вы, верно, давно не были в Ташкенте? — поинтересовался хорунжий Дрыгин, входя вместе с приезжим в горницу.
— С самого занятия... Я еще из черняевских — из старых... Да прошу со мной чашку чаю... что же, право?
— Ежели с благородным человеком в компании, притом же по нонешнему жаркому времени...
— Я, знаете, с ромом... из самого Забытого везу: «ром-головолом» прозывается!
— Да вы веселый! Может, на крылечко столик вынести?
— На вольном воздухе? Важно!
Два ямщика принесли стол, накрыли его чем-то вроде попонки, принесли и самоварчик, зеленовато-бурый, нечищеный, вероятно, тоже с черняевских времен. Самоварчик этот бойко шипел, посвистывал и во все стороны брызгал горячим паром. Уселись.
— В мое время вот и тут, и тут, и даже там-с — все это, верите ли, был чистейший пустырь: саклишки кое-какие татарские были, — впрочем, самая малость, а больше все так — пустопорожнее место... А теперь, ишь, ты, вплоть до Салара застроилось, и важно застроилось... я проезжал, видел. Воочию чудеса, право!
— Собор новый воздвигается... Позвольте, я наливать буду?
— Прошу покорно... Видал, видал, как же! Извозчики, биржа!.. А это что за домики на выезде?
— Бани громовские, а правее — окружный совет... Я сливок велю подать?
— А вот мы этих, от бешеной коровы, хе-хе!
— По казенной надобности или по своей?
— Я-то?
— Да-с!
— По своей... а, может, и по чьей другой... Еще прошу стаканчик, да лейте больше этого-то «головолому»!
— Можно-с!
— Знаете вы, позвольте вас спросить, милостивый государь, господина коммерсанта Перловича?
Сипаков подбоченился, глотнул из стакана и вопросительно посмотрел на собеседника.
— Как не знать! Вы это к нему?
— К нему, да-с... А не изволите ли вы, милостивый государь, знать господина Бржизицкого?
— Юлия Адамовича! Как же, и его знаю!
— Юлия Адамовича, вы говорите? Так, литера Ю действительно: «Ю. Бржизицкий», так, так.
— Да он сейчас здесь был. Вы должны были с ним встретиться: только что перед вами выехал!
— Полный такой, круглолицый, весь в белом?
— Он самый!
— Как же, встретились, точно, любезный господин: «Обронили-с!» говорит, а я ему: «Покорнейше благодарю, сам видел». Узел тут с тряпьем, ящик в повозке дырявый... Как же, встретились. Так это он самый и есть?
— Да, Юлий Адамович Бржизицкий, поверенный и компаньон Станислава Матвеевича!
— Гм! Будем знать, каков он из себя видом... Пожалуйте еще стаканчик!
— Не лишнее ли? Так у вас к ним и дело есть? Что же, по коммерции или так, административное?
Хорунжий Дрыгин долго силился, чтобы отчетливо выговорить последнее слово, и даже крякнул от удовольствия, — знай, мол, наших!
— А как придется. Оно, пожалуй, что коммерческое, а то и до администрации может коснуться, как выгорит... Лейте больше!
— Да вы-то что же сами? Позвольте-с, какое же такое дело-с?
— А такое, что секретности требует, — так-то-с!
— Конфиденциальное-с! Так сказать, инкогнитное... Долей, брат, самовар, да подбавь угольков... Разве яичницу с сухарями сработать?
— Не дурно бы!
— Мы ее, знаете, с луком...
— Первый сорт!
— Эй, позови тетку Марью!.. Да мы не переберемся ли на мою половину? А то, знаете, ежели, знаете, вплотную...
— Да, оно здесь немножко людновато!
— Сап-фасонисто очень... милости просим!.. Фу, ты, дьявол, эк качнуло!
— Потому «головолом»... Тащи все за нами!
— Пожалуйте наперед!
— «Обронили-с», говорит, хе-хе-хе! Политичный человек! Сами, мол, знаем, покорнейше благодарим!
— Ты слушай, ежели проезжающий будет или там что еще, так чтобы у меня все в порядке...
Хорунжий Дрыгин взглянул особенно строго на писарское пальто, наблюдавшее за всей сценой, сделал внушительный жест и метнулся к двери. Сипаков зашагал за ним, задев ногой за табурет и повалив его вместе с лежавшим на нем саквояжем.
— Ух, чуть не забыл! Подыми, братец!.. Вот оно тут, мы его для прочности через плечо, рукой за ушко прихватим! «Обронили-с!» Хе-хе!.. Покор...
За стеной загудел приближающийся колокольчик. Сипаков и хорунжий Дрыгин скрылись за дверями.
— Ежели, паче чаяния, сам генерал... — высунулась было из окна голова Дрыгина.
— Да уж будьте покойны: знаем свое дело! — успокоило его писарское пальто.